-- Лорен, друг мой!..
-- По тому-то самому, что я твой друг, я и настаиваю. Если бы я надеялся в будущем увидеть вас обоих -- будь я арестантом, как теперь, я бы перевернул стены вверх дном; но бежать отсюда одному, шататься по улицам, опустив голову под упреком совести, которая беспрестанно кричала бы мне в уши: "Морис, Женевьева!" -- проходить по кварталам и мимо домов, где я видел вас живыми и где буду видеть только ваши тени, чтобы, наконец, предать проклятию тот самый Париж, который я так любил!.. Нет, ни за что!.. Мне хорбшо здесь, и я остаюсь.
-- Бедный друг, бедный друг! -- сказал Морис.
Женевьева не говорила ни слова, но смотрела на него глазами, полными слез.
-- Ты жалеешь о жизни? -- сказал Лорен.
-- Да... за нее.
-- А я не жалею, ни по каким причинам, даже не жалею ради Богини Разума, которая... и я забыл сообщить тебе об этом обстоятельстве... на днях наделала мне очень серьезных неприятностей... Значит, я уберусь со здешнего света очень спокойно, позабавлю эту сволочь, которая побежит за тележкой, отпущу четыре хорошеньких стишка мосье Сансону, а там... прощай, честная компания... то есть... да, постойте еще...
Лорен остановился.
-- Да, да! В самом деле, надо сходить! -- прибавил Лорен. -- Я знаю, что я никого не любил, но я забыл, что еще ненавижу кое-кого... Который час на твоих, Морис?
-- Половина четвертого.