LVI. Да здравствует Симон
По крику Женевьевы Морис понял, что начинается борьба.
Любовь может возвысить душу до героизма; любовь может, вопреки врожденному инстинкту, заставить человека желать смерти, но не притупляет в нем чувства телесных страданий. Женевьева терпеливо ожидала смерти с той минуты, как Морис умирал вместе с нею; но покорность не исключает страданий. Покинуть здешний мир не только значит впасть в бездну неизвестности, но еще страдать, падая в нее.
Морис обнял взглядом всю настоящую сцену и одной мыслью все то, что предстояло им.
Посередине комнаты лежал труп, из груди которого жандарм поспешно вытащил нож, боясь, чтобы им не воспользовались другие. Около трупа люди, онемевшие от отчаяния и не обращавшие на него внимания, писали на клочках бумаги карандашом бессвязные слова или пожимали один другому руки; некоторые повторяли, как помешанные, любимое имя или орошали слезами кольцо, портрет, локон волос, другие изрыгали неистовые проклятья против тирании -- слово, которое всегда проклинал мир, а иногда и сами тираны.
Посреди всех этих злосчастных Сансон, на котором тяготело пятьдесят четыре года жизни и ужасная обязанность, кроткий утешитель, насколько позволяла ему быть таким его страшная служба, -- одному давал совет, другого ободрял и находил христианские слова в ответ на выходки отчаяния.
-- Гражданка, -- сказал он Женевьеве, -- вам надо снять шейный платок и подобрать наверх или обрезать волосы.
Женевьева задрожала.
-- Будьте смелее, друг мой, -- кротко сказал ей Лорен.
-- Могу ли я сам подобрать ей волосы? -- спросил Морис.