Морис, видевший, как судили арестанта, умертвившего себя Лореновым ножом, откликнулся за него -- и таким образом оказалось, что лишним, то есть пятнадцатым, был умерший. Его вынесли из зала. Впрочем, если бы его признали за осужденного, то мертвому отрубили бы голову гильотиной.
Остальных придвинули к выходу и по мере того, как они проходили в узенькую дверь, каждому завязывали за спиной руки. В продолжение этих десяти минут ни один из несчастных не произнес ни слова. Говорили и действовали только палачи.
Морис, Женевьева, Лорен, которые не могли уже держаться за руки, прижались друг к другу, чтобы не разойтись. Потом осужденных погнали из Консьержери во двор.
Здесь зрелище сделалось ужасающим. Многие при виде позорных телег упали в обморок, и тюремщики подсаживали их в телеги. За дверями, еще затворенными, слышны были смешанные голоса толпы, судя по говору, многочисленной.
Женевьева вошла в телегу довольно бодро. Морис поддерживал ее локтем и потом быстро взошел за нею.
Лорен не торопился. Он выбрал место и сел по левую сторону Мориса.
Дверь отворилась. В первом ряду стоял Симон. Два друга узнали его, и он также узнал их.
Он встал на тумбу, мимо которой должны были ехать телеги, и узнал всех троих.
Тронулась первая телега, именно та, в которой сидели Морис, Женевьева и Лорен.
-- А, здравствуй, статный гренадер, -- сказал Симон Лорену. -- Кажется, хочешь попробовать мой резак?