-- Нѣтъ, я сомнѣваюсь только въ ея могуществѣ.
-- Вы хотите сказать въ ея доброй волѣ?
-- Я сказалъ въ "могуществѣ" и повторяю это слово. Женщина дѣйствительно бываетъ сильна тогда только, когда любовь и интересы соединены въ ней въ одинаковой степени. Если одно изъ этихъ чувствъ преобладаетъ, она, какъ Ахиллъ, доступна оружію. А на любовь этой женщины, если не ошибаюсь, я не могу разсчитывать.
Маргерита молчала.
-- Послушайте, продолжалъ Генрихъ:-- при послѣднемъ ударѣ колокола на башнѣ Сен-Жермен-л'Оксерруа, вы должны были подумать, какъ возвратить себѣ свободу, которой васъ лишили, чтобъ истребить моихъ приверженцевъ. Я долженъ былъ подумать, какъ спасти свою жизнь. Это было главное... Мы тутъ теряемъ Наварру, знаю. Но Наварра не важная вещь въ-сравненіи съ свободою и правомъ громко говорить въ своей комнатѣ, чего вы не смѣли дѣлать, когда васъ слушали изъ этого кабинета.
Маргерита не могла не улыбнуться. Король наваррскій всталъ, чтобъ уйдти; былъ уже двѣнадцатый часъ, и все спало или притворялось спящимъ въ Лувръ.
Генрихъ сдѣлалъ три шага къ двери. Потомъ онъ вдругъ остановился, какъ-будто только теперь вспомнилъ обстоятельство, приведшее его къ королевѣ.
-- Да! сказалъ онъ: -- не имѣете ли вы мнѣ сообщить чего-нибудь, или не хотите ли дать мнѣ возможность поблагодарить васъ за отсрочку, которой я обязанъ вашему вчерашнему присутствію въ кабинетѣ короля? Вы кстати пришли, этого нельзя отрицать; вы явились на сцену какъ древнее божество, именно въ пору, чтобъ спасти мнѣ жизнь.
-- Несчастный! воскликнула Маргерита, схвативъ мужа за руку.-- Какъ вы не видите, что ничто не спасено -- ни свобода, ни корона, ни жизнь ваша?.. Слѣпой! Безумный! Вы приняли письмо мое за простое назначеніе свиданія? Вы думали, что Маргерита, оскорбленная вашею холодностью, хотѣла поправить дѣла?
-- Признаюсь, отвѣчалъ Генрихъ, удивляясь.