На него, этого сына безъ матери, короля безъ королевства, гугенота-католика, смотрѣли съ большимъ любопытствомъ, чѣмъ на всѣхъ участниковъ поѣзда. Зрители легко узнавали его по длинной, характеристической наружности, по простымъ пріемамъ, по короткости съ низшими, -- короткости, доходившей почти до степени, неприличной королю,-- короткости, которая проистекала изъ горскихъ привычекъ его юности и которую онъ сохранилъ до своей смерти. Нѣкоторые изъ зрителей кричали ему:
-- Въ мессу, Ганріо, въ мессу!
Генрихъ отвѣчалъ:
-- Былъ вчера, былъ сегодня и буду завтра. Ventre saint-gris! Кажется, этого довольно.
Что касается до Маргериты, она была такъ прекрасна и свѣжа, что вокругъ нея слышался ропотъ удивленія, нѣкоторые звуки котораго, впрочемъ, надо признаться, относились и къ герцогинѣ неверской. Она ѣхала рядомъ съ королевой на бѣлой лошади, бѣшено крутившей голову, какъ-будто гордившейся своею ношею.
-- Что новаго? спросила ее Маргерита.
-- Ничего, сколько мнѣ извѣстно, отвѣчала она громко.
И потомъ прибавила шопотомъ:
-- А гугенотъ, что съ нимъ?
-- Я нашла для него почти безопасное убѣжище, отвѣчала Маргерита.-- А твой великій человѣкоубійца? Что ты изъ него сдѣлала?