За этимъ первымъ отрядомъ слѣдовалъ другой, одѣтый съ воточною роскошью. За нимъ ѣхали четыре посла, великолѣпные представители самаго миѳологическаго изъ рыцарскихъ государствъ XVI столѣтія.
Одинъ изъ этихъ пословъ былъ епископъ краковскій. На немъ былъ полудуховный, полувоенный костюмъ, сверкающій золотомъ и драгоцѣнными каменьями. Бѣлый конь съ волнистою длинной гривой, дышалъ, казалось, огнемъ; никто бы не могъ подумать, что благородное животное тридцать дней сряду дѣлало по пятнацати льё по дорогамъ почти-непроходимымъ отъ дурнаго времени года.
Рядомъ съ епископомъ ѣхалъ палатинъ Ласко, сильный вельможа, приближенный къ престолу, богатый и гордый какъ король.
За двумя главными послами и сопровождавшими ихъ двумя другими знатными палатинами, ѣхало множество польскихъ дворянъ; шелковая сбруя коней ихъ, украшенная золотомъ и каменьями возбуждала удивленіе зрителей. Дѣйствительно, эти чужеземы, которыхъ Французы презрительно называли варварами, совершенно затмѣвали ихъ своимъ великолѣпіемъ.
Катерина до послѣдней минуты надѣялась, что пріемъ будетъ еще отложенъ, и что рѣшительность короля уступитъ мѣсто его обычной слабости. Но когда насталъ назначенный день, когда она увидѣла, что Карлъ, блѣдный какъ смерть, надѣлъ великолѣпную королевскую мантію, она поняла, что надо хоть наружно покориться его желѣзной волѣ и начала вѣрить, что Генриху д'Анжу всего лучше согласиться за свое почетное изгнаніе.
Карлъ, исключая нѣсколькихъ словъ, произнесенныхъ имъ, когда онъ увидѣлъ у себя въ кабинетѣ мать, ни слова не упоминалъ о Катеринѣ со времени роковой сцены, заставившей его слечь въ постель. Всѣ въ Луврѣ знали, что у нихъ былъ крупный разговоръ; но содержаніе никому не было извѣстно. Самые смѣлые трепетали передъ этимъ холоднымъ безмолвіемъ, какъ птицы трепещутъ передъ тишиною, предвѣстницею грозы.
Впрочемъ, всѣ готовились въ Луврѣ къ аудіенціи -- не какъ къ празднику, а какъ къ печальной церемоніи. Каждый повиновался молча и безъ увлеченія. Знали, что Катерина чуть не дрожала,-- всѣ дрожали.
Торжественная пріемная зала была приготовлена; и такъ-какъ подобныя аудіенціи совершались обыкновенно всенародно, то часовымъ отданъ былъ приказъ впускать съ посланниками столько, сколько могло помѣститься въ залъ и на дворѣ.
Парижъ представлялъ собою зрѣлище, какое всегда представляітъ въ подобныхъ случаяхъ большіе города. Массы народа съ любоытствомъ тѣснились по улицамъ. Но внимательный наблюдатель замѣтилъ бы между честными фигурами горожанъ, стоявшихъ съ простодушно-разинутыми ртами, не малое количество людей, окутаніяхъ въ широкіе плащи, дѣлающихъ другъ другу знаки руками и разами издали, и на-скоро перешептывающихся вблизи. Эти люди или, впрочемъ, по-видимому, очень-заняты поѣздомъ пословъ, слѣдовали за нимъ очень-близко и какъ-будто получали приказанія отъ почтеннаго старца, котораго черные и живые глаза, не смотря на сѣдую бороду, сверкали свѣжею молодостью. Дѣйствительно, этотъ старикъ, самъ ли, съ помощью ли своихъ товарищей, одинъ изъ первыхъ проскользнулъ въ Лувръ, и, благодаря снисходительности начальника Швейцарцевъ, почтеннаго гугенота и плохаго католика, не смотря на свое отреченіе, сталъ какъ-разъ за посланика, прямо противъ Маргериты и Генриха-Наваррскаго.
Генрихъ, знавшій, что де-Муи, переряженный, будетъ здѣсь, посматривалъ во всѣ стороны. Наконецъ, глаза его встрѣтили старика -- и остановились на немъ окончательно: знакъ, сдѣланный де-Муи, разсѣялъ всѣ его сомнѣнія. Де-Муи былъ переодѣтъ такъ искусно, что самъ Генрихъ не могъ вообразить, чтобъ этотъ старикъ былъ безстрашный предводитель гугенотовъ, такъ отчаяніи оборонявшійся дней пять тому назадъ.