Вотъ ея содержаніе:
"Если обвиненный будетъ запираться, подвергните его пыткѣ."
К.
Прокуроръ спряталъ записку въ карманъ, улыбнулся ла-Молю и отпустилъ его очень-учтиво. Ла-Моль возвратился въ свою комнату столько же успокоенный, хотя и не столько веселый, какъ Коконна.
-- Кажется, все идетъ хорошо, подумалъ онъ.
Черезъ часъ, онъ услышалъ шаги и замѣтилъ изъ-подъ двери записку, не видя, кто ее принесъ. Онъ взялъ ее, думая, что она, по всей вѣроятности, принесена сторожемъ.
При видѣ этой записки, въ сердцѣ его пробудилась надежда, но грустная, какъ обманутое ожиданіе; онъ подумалъ, не отъ Маргериты ли... онъ не получалъ отъ нея никакого извѣстія съ-тѣхъ-поръ, какъ былъ въ тюрьмѣ,-- схватилъ бумажку дрожащею рукою, и чуть не умеръ отъ радости, узнавъ почеркъ.
"Надѣйтесь", писали ему: "я бодрствую".
-- А! если она бодрствуетъ, воскликнулъ ла-Моль, осыпая поцалуями листокъ, котораго касалась драгоцѣнная рука:-- если она бодрствуетъ, я спасенъ!
Чтобъ ла-Моль понялъ смыслъ этой записки и вмѣстѣ съ Коконна вѣрилъ въ то, что Пьемонтецъ называлъ ихъ невидилсылс'ш щитами, мы должны повести читателя въ маленькій домикъ, въ ту комнату, гдѣ столько сладкихъ воспоминаній, превратившихся въ боязливыя ожиданія, терзали сердце женщины, приникшей къ бархатнымъ подушкамъ.