-- Сегодня вечеромъ они уйдутъ пировать съ герцогомъ д'Алансономъ, ваше величество.
-- Таваннъ! сказалъ король, удивительно-искусно притворившись сердитымъ: -- ты только дразнишь собаку. Сюда, Актеонъ, сюда!
И Карлъ вышелъ, не слушая больше ничего; герцогъ и Таваннъ остались въ прежнемъ недоумѣніи.
Между-тѣмъ, сцена совершенно-другаго рода происходила въ покояхъ Катерины, которая, давъ Гизу совѣтъ не плошать, пошла къ себѣ и застала тамъ лица, обыкновенно собиравшіяся къ ней ввечеру.
Катерина возвратилась съ такимъ же веселымъ лицомъ, какъ ушла съ мрачнымъ. Мало-по-малу, она очень-ласково отпустила своихъ придворныхъ дамъ и кавалеровъ; осталась только Маргерита, которая сидѣла на сундукѣ у открытаго окна и глядѣла на небо, погрузившись въ размышленія.
Оставшись наединѣ съ дочерью, королева-мать раза два или три открывала ротъ и хотѣла заговорить, но мрачная мысль отталкивала слова въ глубину груди.
Въ это время вошелъ Генрихъ-Наваррскій.
Собачка, спавшая на креслахъ, вскочила и побѣжала къ нему.
-- Вы здѣсь? сказала вздрогнувъ Катерина.-- Вы ужинаете въ Луврѣ?
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Генрихъ: -- мы отправляемся въ городъ съ д'Аласономъ и Конде. Я даже думалъ, не у васъ ли они?