Схвативъ одною рукою шпагу Морвеля, де-Муи другою вонзилъ ему въ грудь свой клинокъ до самой рукоятки съ такою силою, что пригвоздилъ его къ землѣ.
-- Берегись, берегись! кричалъ Генрихъ.
Де-Муи отскочилъ назадъ, оставя свою шпагу въ груди Морвеля; солдатъ уже прицѣлился въ него и убилъ бы его на-повалъ; по въ это самое время Генрихъ прокололъ солдата насквозь. Онъ упалъ возлѣ Морвеля, а другіе разбѣжались.
-- Идемъ, де-Муи, идемъ! сказалъ Генрихъ: -- если насъ узнаютъ, всему конецъ.
-- Подождите, ваше величество. А моя шпага? сказалъ де-Муи:-- не думаете ли вы, что я ее оставлю въ тѣлѣ этого подлеца?
И онъ подошелъ къ Морвелю, лежавшему, по-видимому, безъ движенія; но только-что де-Муи наложилъ руку на эфесъ своей шпаги, какъ Морвель привсталъ, вооруженный ружьемъ, которое солдатъ уронилъ при своемъ паденіи, и въ-упоръ выстрѣлилъ въ грудь де-Муи. Молодой человѣкъ упалъ, даже не вскрикнувъ: онъ былъ убитъ на-повалъ.
Генрихъ бросился на Морвеля, но тотъ упалъ въ свою очередь, и шпага Генриха приколола уже трупъ.
Пора было бѣжать; шумъ стычки привлекъ многихъ свидѣтей. Могла прійдти ночная стража. Генрихъ искалъ въ любопытной толпѣ знакомаго лица, и вдругъ вскрикнулъ отъ радости. Оль узналъ ла-Гюрьера.
Такъ-какъ вся описанная нами сцена происходила близь креста дю-Трагуаръ, то-есть, противъ Улицы-д'Арбр-Секъ, то старый нашъ знакомый, котораго природное суровое расположеніе духа еще болѣе помрачилось со смерти ла-Моля и Коконна, его любимыхъ постояльцевъ,-- услышавъ шумъ, бросилъ свои кастрюли и сковороды, въ которыхъ приготовлялъ ужинъ наваррскому королю, и прибѣжалъ на мѣсто дѣйствія.
-- Любезный ла-Гюрьеръ, отдаю на твое попеченіе де-Муи, хотя и боюсь, что уже поздно. Отнеси его къ себѣ, и если онъ еще живъ -- не жалѣй ничего: вотъ мой кошелекъ; что жь касается до другаго, пусть онъ остается на мѣстѣ и гніетъ какъ собака.