-- Разве Бог не поражает Сам?
-- Да, но Он видит далеко за пределы жизни, тогда как человек, убивая, не знает ни того, что он делает, ни того, что он отнимает.
-- Пусть так, прекрасно. Душа бессмертна или она не бессмертна. Если тело -- только материя, то разве преступление отдать материи немного раньше то, что Бог ей предназначил? Если же душа -- обитатель в теле, и эта душа бессмертна, я не могу убить ее: тело только одеяние, которое я снимаю с него, или, вернее, темница, из которой я освобождаю ее. Теперь послушайся совета, ибо я хочу тебе дать один: храни твои философские размышления и твои товарищеские аргументы для защиты своей собственной жизни, если бы тебе пришлось попасть в руки Шаретта или Бернара де Мариньи, то они не были бы более милостивы к тебе, чем я к их собственным солдатам. Что касается меня, то, я надеюсь, что ты уже раскаялся в своих словах и не посмеешь повторить их в моем присутствии. Помни же об этом.
И он ушел.
Наступило недолгое молчание. Марсо положил свои пистолеты, которые он зарядил в продолжении этого разговора.
-- О! -- воскликнул он, указывая на них пальцем. -- Никогда человек, сам не сознавая того, не был так близок к смерти! Вы знаете, Бланш, если бы хотя один жест, одно неосторожное слово показали, что он вас узнал, я размозжил бы ему череп.
Она не слушала его. Единственная мысль занимала ее: этому человеку было поручено преследование остатков армии, которой командовал маркиз де Болье.
-- О! Боже мой! -- сказала она, закрывая руками лицо. -- О! Боже мой! Подумать только, что мой отец может попасть в руки этого тигра; что, если он попал в плен сегодня ночью, возможно было бы, что там, на площади... Это возмутительно, это ужасно! Нет разве больше жалости на свете? О, простите, простите меня! -- обратилась она к Марсо. -- Кто больше моего должен знать противное? Боже мой! Боже мой!..
В это мгновение вошел слуга и доложил, что лошади готовы.
-- Едемте, ради Бога, едемте скорей! Здесь воздух, которым мы дышим, напоен кровью.