Бланш испустила крик ужаса.
-- О, несчастные! -- воскликнула она.
Дельмар поставил стакан, который хотел поднести к губам, и медленно повернулся к ней.
-- Ах, вот еще новости, -- произнес он, -- если солдаты стали теперь дрожать, как женщины, надо будет женщин одеть солдатами. Правда, ты еще очень молод, -- прибавил он, беря обе ее руки и пристально смотря на нее, -- но ты привыкнешь.
-- О, никогда, никогда! -- воскликнула Бланш, не думая о том, как опасно было проявлять свои чувства перед подобным свидетелем. -- Никогда я не привыкну к этому ужасу.
-- Дитя, -- возразил Дельмар, выпуская ее руки, -- неужели ты думаешь, что можно возродить нацию, не выпуская у нее крови, подавить раздоры, не воздвигая эшафотов? Видел ли ты когда-нибудь такую революцию, которая, уравнивая всех, не срубила бы нескольких голов?
Он замолк на мгновение, затем продолжал:
-- Да, впрочем, что такое смерть? Сон без сновидений, без пробуждения. Что такое кровь? Красная жидкость, очень похожая на ту, которая содержится в этой бутылке, и которая только потому производит действие на наш рассудок, что мы соединяем с ней известное представление. Ага, ты замолчал? Посмотрим, может быть, в твоих устах найдется несколько филантропических аргументов? На твоем месте любой жирондист не полез бы за словом в карман.
Бланш была принуждена продолжать этот разговор.
-- О! -- сказала она, трепеща всем телом. -- Уверены ли вы, что Бог дал вам право поражать так?