-- Мне необходимо переговорить с тобою.
-- Здесь или у меня?
-- У тебя.
-- Тогда идем.
И оба, охваченные столь различными чувствами, пошли рядом: Робеспьер -- равнодушный и спокойный, Марсо -- заинтересованный и взволнованный.
Вот он человек, который держал в своих руках судьбу Бланш, о котором ему пришлось столько слышать. Неподкупность его была очевидна, но его популярность представляла для него загадку. Действительно, чтобы завоевать ее он не употреблял ни одного из тех средств, которые выдвинули его предшественники. У него не было ни увлекательного красноречия Мирабо, ни отеческой твердости Балльи, ни горячей пылкости Дантона, ни неприличного многословия Гебера; если он работал для народа, так тихо, без шума и не отдавая отчета народу. Среди всеобщего упрощения в языке и в одежде, он сохранил вежливость в разговоре и элегантность в костюме. Наконец, в то время, как другие прилагали все усилия, чтобы смешаться с толпой, он старался подняться над ней. И с первого взгляда было ясно, что этот человек мог быть только или народным кумиром, или жертвой: он был тем и другим [ Обычный костюм Робеспьера настолько известен, что он почти вошел в поговорку. 20 прериала, в праздник Высшего существа, которого он был первосвященником, на нем был темно-синий кафтан, вышитый шелковый жилет на розовой подкладке; черные атласные панталоны, белые шелковые чулки и башмаки с пряжками дополняли этот костюм. Это был тот же самый костюм, в котором он взошел на эшафот -- авт. ].
Они пришли; крутая лестница привела их в комнату на третьем этаже. Робеспьер открыл ее: бюст Руссо, стол, на котором лежали раскрытые "Эмиль" и "Социальный контракт", комод и несколько стульев составляли всю меблировку. Педантичная чистота царила повсюду.
От Робеспьера не ускользнуло впечатление, произведенное на Марсо этим видом.
-- Вот дворец Цезаря, -- сказал он ему, улыбаясь, -- что вы хотите просить у диктатора?
-- Милости моей жены, осужденной Каррье.