Республиканцы повторили залп в десяти шагах с таким же хладнокровием, как они это делали на смотру, с той же точностью, будто они стреляли в цель. Вандейцы отвечали, но затем ни те, ни другие не успели перезарядить ружья: настала очередь для штыков, и здесь все преимущество было на стороне республиканцев, лучше вооруженных. Священник продолжал все время службу.
Вандейцы отступили; целыми рядами валились они без крика, без звука, лишь изредка посылая проклятия врагу. Священник заметил это. Он сделал какой-то знак: факелы погасли, бой продолжался в темноте. Теперь это уже была простая бойня, где каждый в ярости убивал, не видя неприятеля, и умирал, не прося пощады, пощады, которая никогда не даруется, когда ее просят на том же самом языке, каким говорит враг.
Тем не менее слова: "Сжальтесь! Сжальтесь!", произнесенные душераздирающим голосом, раздались у ног Марсо.
То был юный вандеец, почти ребенок, безоружный, искавший спасения из этой ужасной свалки.
-- Сжальтесь! Сжальтесь! -- говорил он. -- Спасите меня! Именем Неба умоляю вас, именем вашей матери!
Генерал оттащил его на несколько шагов от поля битвы, чтобы скрыть его от взоров своих солдат, но вскоре принужден был остановиться: юноша потерял сознание. Такое малодушие в солдате удивило генерала. Но, не обращая на это внимание, он поспешил оказать юноше возможную помощь. Он быстро расстегнул его одежду и... убедился, что находится перед женщиной.
Ему нельзя было терять ни минуты; повеления Конвента были точны и определенны: всякий вандеец, взятый с оружием в руках, невзирая ни на возраст, ни на пол, должен был погибнуть на эшафоте. Прислонив молодую девушку к стволу дерева, он побежал на поле сражения. Среди убитых он заметил молодого республиканского офицера, размер формы которого показывал ему довольно подходящим по росту для девушки. Он проворно снял с него форменное платье и шляпу и вернулся к вандейке.
Ночная прохлада вскоре привела ее в чувство.
-- Мой отец! Мой отец! -- были ее первые слова.
Затем она поднялась и схватила себя за голову.