Однако, хотя первым вызвали ювелира, секретарь успел явиться раньше. Это было вполне естественно, так как он жил в самом доме. Он застал Бекингэма в спальне за столом: герцог собственноручно писал какие-то приказания.
- Господин Джексон, - обратился герцог к вошедшему, - вы сейчас же отправитесь к лорд-канцлеру и скажете ему, что выполнение этих приказов я возлагаю лично на него. Я желаю, чтобы они были опубликованы немедленно.
- Но, ваша светлость, - заметил секретарь, быстро пробежав глазами написанное, - что я отвечу, если лорд-канцлер спросит меня, чем вызваны такие чрезвычайные меры?
- Ответите, что таково было моё желание и что я никому не обязан отчётом в моих действиях.
- Должен ли лорд-канцлер такой ответ передать и его величеству, если бы его величество случайно пожелали узнать, почему ни один корабль не может отныне покинуть портов Великобритании? - с улыбкой спросил секретарь.
- Вы правы, сударь, - ответил Бекингэм. - Пусть лорд-канцлер тогда скажет королю, что я решил объявить войну, и эта мера - моё первое враждебное действие против Франции.
Секретарь поклонился и вышел.
- С этой стороны мы можем быть спокойны, - произнёс герцог, поворачиваясь к д'Артаньяну. - Если подвески ещё не переправлены во Францию, они попадут туда только после вашего возвращения.
- Как так?
- Я только что наложил запрет на выход в море любого судна, находящегося сейчас в портах его величества, и без особого разрешения ни одно из них не посмеет сняться с якоря.