Атос глубоко задумался и ничего не ответил. Однако, когда они остались вдвоём, он сказал другу:
- Вы сделали то, что должны были сделать, д'Артаньян, но, быть может, вы совершили ошибку.
Д'Артаньян вздохнул, ибо этот голос отвечал тайному голосу его сердца, говорившему, что его ждут большие несчастья.
Следующий день прошёл в приготовлениях к отъезду; д'Артаньян пошёл проститься с г-ном де Тревилем. Тогда все думали ещё, что разлука гвардейцев с мушкетёрами будет очень недолгой, так как в этот день король заседал в парламенте и предполагал выехать на следующее утро. Поэтому г-н де Тревиль ограничился тем, что спросил у д'Артаньяна, не нуждается ли он в его помощи, но д'Артаньян гордо ответил, что у него есть всё необходимое.
Ночью солдаты гвардейской роты Дезэссара сошлись с солдатами из роты мушкетёров г-на де Тревиля, с которыми они успели подружиться. Они расставались в надежде свидеться вновь тогда, когда это будет угодно богу, и в том случае, если это будет ему угодно. Понятно поэтому, что ночь прошла как нельзя более бурно, ибо в подобных случаях крайнюю озабоченность можно побороть лишь крайней беспечностью.
Наутро, при первом звуке труб, друзья расстались. Мушкетёры побежали к казармам г-на де Тревиля, гвардейцы - к казармам г-на Дезэссара, и оба капитана немедленно повели свои роты в Лувр, где король производил смотр войскам.
Король был печален и казался больным, что несколько смягчало высокомерное выражение его лица. В самом деле, накануне, во время заседания парламента, у него сделался приступ лихорадки. Тем не менее он не изменил решения выехать в тот же вечер и, как его ни отговаривали, пожелал произвести смотр своим войскам, надеясь усилием воли побороть завладевавшую им болезнь.
После смотра гвардейцы отправились в поход одни, так как мушкетёры должны были отправиться в путь лишь вместе с королём, и это дало Портосу возможность показаться в своих роскошных доспехах на Медвежьей улице.
Прокурорша увидела его в новом мундире и на прекрасной лошади, когда он проезжал мимо её окон. Она любила Портоса слишком сильно, чтобы отпустить его без прощания; знаком она попросила его спешиться и зайти к ней. Портос был великолепен: его шпоры бряцали, кираса блестела, шпага беспощадно била его по ногам. На этот раз у него был такой грозный вид, что писцы и не подумали смеяться.
Мушкетёра ввели в кабинет мэтра Кокнара, и маленькие серые глазки прокурора гневно блеснули при виде кузена, сиявшего во всём новом. Впрочем, одно соображение немного утешило мэтра Кокнара: всё говорило, что поход будет опасный, и он лелеял надежду, что Портоса убьют.