У Атоса потемнело в глазах. Вид этого существа, в котором не было ничего женственного, оживил в нём терзающие душу воспоминания. Он вспомнил, как однажды, в положении менее опасном, чем теперь, он уже хотел принести её в жертву своей чести; жгучее желание убить её снова поднялось в нём и овладело им с непреодолимой силой. Он встал, выхватил из-за пояса пистолет и взвёл курок.
Миледи, бледная как смерть, пыталась крикнуть, но язык не повиновался ей, и с оцепеневших уст сорвался только хриплый звук, не имевший ни малейшего сходства с человеческой речью и напоминавший скорее рычание дикого зверя; вплотную прижавшись к тёмной стене, с разметавшимися волосами, она казалась воплощением ужаса.
Атос медленно поднял пистолет, вытянул руку так, что дуло почти касалось лба миледи, и голосом, ещё более устрашающим, оттого что в нём звучали спокойствие и непоколебимая решимость, произнёс:
- Сударыня, вы сию же минуту отдадите мне бумагу, которую подписал кардинал, или, клянусь жизнью, я пущу вам пулю в лоб!
Будь это другой человек, миледи ещё усомнилась бы в том, что он исполнит своё намерение, но она знала Атоса; тем не менее она не шевельнулась.
- Даю вам секунду на размышление, - продолжал он.
По тому, как исказились черты его лица, миледи поняла, что сейчас раздастся выстрел. Она быстро поднесла руку к груди, вынула из-за корсажа бумагу и подала её Атосу:
- Берите и будьте прокляты!
Атос взял бумагу, засунул пистолет за пояс, подошёл к лампе, чтобы удостовериться, что это та самая бумага, развернул её и прочитал: