Примерно после часа езды карета остановилась перед железной решёткой, замыкавшей накатанную дорогу, которая вела к тяжёлой громаде уединённого, строгого по своим очертаниям замка. Колёса кареты покатились по мелкому песку; миледи услышала мощный гул и догадалась, что это шум моря, плещущего о скалистый берег.
Карета проехала под двумя сводами и наконец остановилась в тёмном четырёхугольном дворе. Дверца кареты тотчас распахнулась; молодой человек легко выскочил и подал руку миледи; она оперлась на неё и довольно спокойно вышла.
- Всё же, - заговорила миледи, оглядевшись вокруг, переводя затем взор на молодого офицера и подарив его самой очаровательной улыбкой, - я пленница. Но я уверена, что это ненадолго, - прибавила она, - моя совесть и ваша учтивость служат мне в том порукой.
Ничего не ответив на этот лестный комплимент, офицер вынул из-за пояса серебряный свисток, вроде тех, какие употребляют боцманы на военных кораблях, и трижды свистнул, каждый раз на иной лад. Явились слуги, распрягли взмыленных лошадей и поставили карету в сарай.
Офицер всё так же вежливо и спокойно пригласил пленницу войти в дом. Она, всё с той же улыбкой на лице, взяла его под руку и вошла с ним в низкую дверь, от которой сводчатый, освещённый только в глубине коридор вёл к витой каменной лестнице. Поднявшись по ней, миледи и офицер остановились перед тяжёлой дверью; молодой человек вложил в замок ключ, дверь тяжело повернулась на петлях и открыла вход в комнату, предназначенную для миледи.
Пленница одним взглядом рассмотрела всё помещение, вплоть до мельчайших подробностей.
Убранство его в равной мере годилось и для тюрьмы и для жилища свободного человека, однако решётки на окнах и наружные засовы на двери склоняли к мысли, что это тюрьма.
На миг душевные силы оставили эту женщину, закалённую, однако, самыми сильными испытаниями; она упала в кресло, скрестила руки и опустила голову, трепетно ожидая, что в комнату войдёт судья и начнёт её допрашивать.
Но никто не вошёл, кроме двух-трёх солдат морской пехоты, которые внесли сундуки и баулы, поставили их в угол комнаты и безмолвно удалились.
Офицер всё с тем же неизменным спокойствием, не произнося ни слова, распоряжался солдатами, отдавая приказания движением руки или свистком.