Она подождала ещё полчаса. В старом замке царила тишина, слышен был только вечный шум прибоя - это необъятное дыхание океана. Своим чистым, мелодичным и звучным голосом миледи запела первый стих излюбленного псалма пуритан:
Ты нас, о боже, покидаешь,
Чтоб нашу силу испытать.
А после сам же осеняешь
Небесной милостью тех, кто умел страдать. [39]
Эти стихи были очень далеки от совершенства, но, как известно, пуритане не могли похвастаться поэтическим мастерством.
Миледи пела и прислушивалась. Часовой у её двери остановился как вкопанный; из этого миледи могла заключить, какое действие произвело её пение.
И она продолжала петь с невыразимым жаром и чувством; ей казалось, что звуки разносятся далеко под сводами и, как волшебные чары, смягчают сердца её тюремщиков. Однако часовой, без сомнения ревностный католик, стряхнул с себя это очарование и крикнул через дверь:
- Да замолчите, сударыня! Ваша песня наводит тоску, как заупокойное пение, и если, кроме удовольствия стоять здесь в гарнизоне, придётся ещё слушать подобные вещи, то будет уж совсем невмоготу…
- Молчать! - сурово приказал кто-то, и миледи узнала голос Фельтона. - Чего вы суётесь не в своё дело, наглец? Разве вам было приказано, чтобы вы мешали этой женщине петь? Нет, вам велели стеречь её и стрелять, если она затеет побег. Стерегите её; если она надумает бежать, убейте её, но не отступайте от данного вам приказа!