Наконец я увидела, что лампа медленно поднялась и исчезла высоко над потолком. Темнота наполнила комнату, но ценой некоторого усилия мне удалось проникнуть взором в эту темноту.
Прошло минут десять. До меня не доносилось ни малейшего шума, я слышала только биение собственного сердца.
Я молила бога, чтобы тот человек пришёл.
Наконец раздался столь знакомый мне звук открывшейся и снова закрывшейся двери и послышались чьи-то шаги, под которыми поскрипывал пол, хотя он был устлан толстым ковром. Я различила в темноте какую-то тень, приближавшуюся к моей постели…
- Скорее, скорее! - торопил Фельтон. - Разве вы не видите, что каждое ваше слово жжёт меня, как расплавленный свинец?
- Тогда, - продолжала миледи, - я собрала все силы, я говорила себе, что пробил час мщения или, вернее, правосудия, я смотрела на себя как на новую Юдифь. Я набралась решимости, крепко сжала в руке нож, и когда он подошёл ко мне и протянул руки, отыскивая во мраке свою жертву, тогда с криком горести и отчаяния я нанесла ему удар в грудь.
Негодяй, он всё предвидел: грудь его была защищена кольчугой, и нож притупился о неё.
«Ах, так! - вскричал он, схватив мою руку и вырывая у меня нож, который сослужил мне такую плохую службу. - Вы покушаетесь на мою жизнь, прекрасная пуританка? Да это больше, чем ненависть, это прямая неблагодарность! Ну, ну, успокойтесь, моё прелестное дитя… Я думал, что вы уже смягчились. Я не из тех тиранов, которые удерживают женщину силой. Вы меня не любите, в чём я сомневался по свойственной мне самонадеянности. Теперь я в этом убедился, и завтра вы будете на свободе».
Я желала только одного - чтобы он убил меня.
«Берегитесь, - сказала я ему, - моя свобода грозит вам бесчестьем!»