Можно себе представить, какую пищу весёлому остроумию молодых людей давали эти родственные отношения Арамиса с белошвейкой, называвшей королеву своей сестрой! Но Арамис, два-три раза густо покраснев в ответ на грубоватые шутки Портоса, попросил своих друзей впредь не возвращаться к этой теме и заявил, что, если они скажут ему по этому поводу хоть одно слово, он больше не прибегнет в такого рода делах к посредничеству своей кузины.
Поэтому о белошвейке больше не упоминалось в разговорах четырёх мушкетёров, которые к тому же добились того, чего хотели: получили разрешение взять г-жу Бонасье из Бетюнского монастыря кармелиток. Правда, от этого разрешения им было мало пользы, пока они находились в лагере под Ларошелью, иначе говоря - на другом конце Франции. А потому д'Артаньян уже собирался откровенно признаться г-ну де Тревилю, для чего ему необходимо уехать, и попросить у него отпуск, как вдруг г-н де Тревиль объявил ему и его трём товарищам, что король едет в Париж с конвоем из двадцати мушкетёров и что они назначены в число конвойных.
Друзья очень обрадовались. Они послали слуг вперёд с багажом и наутро выехали сами.
Кардинал проводил его величество от Сюржера до Мозе, и там король и его министр простились с взаимными изъявлениями дружеских чувств.
Желая приехать в Париж к двадцать третьему числу, король как можно быстрее продвигался вперёд. Однако в поисках развлечений он время от времени останавливался для соколиной охоты, своей излюбленной забавы, к которой некогда пристрастил его герцог де Люин. Когда это случалось, шестнадцать мушкетёров из двадцати очень радовались такому весёлому времяпрепровождению, а остальные четверо проклинали всё на свете, в особенности д'Артаньян; у него постоянно звенело в ушах, что Портос объяснял следующим образом:
- Как мне сказала одна очень знатная дама, это значит, что о вас где-то вспоминают.
Наконец в ночь на двадцать третье число конвой проехал Париж и добрался до места своего назначения. Король поблагодарил г-на де Тревиля и разрешил ему поочерёдно увольнять конвойных в отпуск на четыре дня, с условием, чтобы никто из счастливцев, под страхом заключения в Бастилию, не показывался в публичных местах.
Первые четыре отпуска, как легко догадаться, были даны нашим четырём друзьям; более того, Атос выпросил у г-на де Тревиля шесть дней вместо четырёх и присоединил к ним ещё две ночи - они уехали двадцать четвёртого, в пять часов вечера, а г-н де Тревиль любезно пометил отпуск двадцать пятым числом.
- Ах, боже мой, по-моему, мы причиняем себе много хлопот из-за пустяков! - сказал д'Артаньян, как известно никогда ни в чём не сомневавшийся. - В два дня, загнав двух-трёх лошадей - это мне нипочём, деньги у меня есть! - я доскачу до Бетюна, вручу настоятельнице письмо королевы и увезу мою милую не в Лотарингию и не в Бельгию, а в Париж, где она будет лучше укрыта, особенно пока кардинал будет стоять под Ларошелью. А когда мы вернёмся из похода, тут уж мы добьёмся от королевы - отчасти пользуясь покровительством её кузины, отчасти за оказанные нами услуги - всего, чего захотим. Оставайтесь здесь, не тратьте сил понапрасну! Меня и Планше вполне хватит для такого простого предприятия.
На это Атос спокойно ответил: