"Мышеловки" въ семнадцатомъ столѣтіи.
Изобрѣтеніе "мышеловки" относится не къ нашимъ временамъ: какъ только образовавшіяся общества изобрѣли какую-то полицію, эта полиція изобрѣла мышеловки. Такъ какъ наши читатели, можетъ быть, еще не освоились съ языкомъ Іерусалимской улицы и съ тѣхъ поръ, какъ мы начали писать, въ теченіе какихъ-нибудь пятнадцати лѣтъ мы въ первый разъ употребляемъ это слово именно въ такомъ смыслѣ, то и объяснимъ имъ, что такое "мышеловка". Когда въ какомъ-нибудь домѣ, безразлично въ какомъ, арестуютъ лицо, подозрѣваемое въ преступленіи, этотъ арестъ сохраняется втайнѣ; четыре или пять человѣкъ располагаются въ первой комнатѣ въ засадѣ, и всѣхъ, кто стучится, впускаютъ, затѣмъ затворяютъ за ними двери и арестуютъ; такимъ образомъ, по прошествіи двухъ-трехъ дней захватываютъ почти всѣхъ обычныхъ посѣтителей: вотъ это-то и называется "мышеловка". Итакъ, изъ квартиры метра Бонасье сдѣлали мышеловку, и каждаго, кто ни приходилъ, люди кардинала хватали и допрашивали. Само собою разумѣется, что такъ какъ во второй этажъ, гдѣ жилъ д'Артаньянъ, вела особая лѣстница,-- всѣ приходившіе къ нему были изъяты изъ общаго правила и не подвергались аресту и слѣдствію.
Къ тому же, къ д'Артаньяну никто и не приходилъ, кромѣ трехъ мушкетеровъ; они пустились на поиски, каждый отдѣльно, и ничего не нашли, ничего не открыли. Атосъ даже дошелъ до того, что отправился съ разспросами къ де-Тревилю, и это, принимая во вниманіе обычное молчаніе достойнаго мушкетера, очень удивило капитана. Но де-Тревиль ничего не зналъ, кромѣ развѣ того, что послѣдній разъ, какъ онъ видѣлъ кардинала, короля и королеву, кардиналъ имѣлъ очень озабоченный видъ, король былъ неспокоенъ, а красные глаза королевы свидѣтельствовали о томъ, что она провела безсонную ночь или плакала. Но это послѣднее обстоятельство мало его поразило, такъ какъ королева со времени своего замужества часто проводила безсонныя ночи и много плакала.
Де-Тревиль просилъ Атоса, во всякомъ случаѣ, вѣрно служить королю, въ особенности королевѣ., поручая ему передать такую же просьбу и товарищамъ.
Что касается д'Артаньяна, то онъ не выходилъ изъ своей квартиры: онъ обратилъ свою комнату въ обсерваторію. Изъ своихъ оконъ онъ видѣлъ всѣхъ приходившихъ и попадавшихъ въ засаду, а затѣмъ, снявъ доски въ паркетномъ полу, такъ что только одинъ потолокъ отдѣлялъ его отъ нижней комнаты, гдѣ происходили всѣ допросы, онъ слышалъ все происходившее между инквизиторами и арестованными. Допросы, предшествуемые тщательнымъ обыскомъ, который дѣлали у каждаго арестованнаго лица, происходили почти всегда слѣдующимъ образомъ:
-- Не передавала ли вамъ г-жа Бонасье какой-нибудь вещи для передачи ея мужу или кому-нибудь другому?
-- Не давалъ ли вамъ г. Бонасье какой-нибудь вещи для передачи своей женѣ или кому нибудь другому?
-- Не довѣряли-ли вамъ тотъ или другой чего-нибудь на словахъ?
"Если бы имъ что-нибудь было извѣстно, то они не задавали бы подобныхъ вопросовъ", соображалъ д'Артаньянъ.-- "Теперь, что же хотятъ узнать они?-- находится ли герцогъ Букингамъ въ Парижѣ, имѣлъ ли уже онъ, или долженъ имѣть свиданіе съ королевой?"
Д'Артаньянъ остановился на этой мысли, которая послѣ всего, что ему пришлось слышитъ, казалась ему очень вѣроятной.