Аннѣ Австрійской было тогда 26, 27 лѣтъ, то есть она была въ полномъ расцвѣтѣ своей красоты.
Ея походка была походкой королевы или богини; ея глаза, съ изумруднымъ отливомъ, были замѣчательно красивы и въ то же время выражали кротость и величіе. У нея былъ маленькій ротикъ, и хотя ея нижняя губа, какъ вообще у членовъ Австрійскаго дома, слегка выдавалась впередъ, онъ былъ въ высшей степени граціозенъ, когда она улыбалась, но зато носилъ выраженіе глубокаго презрѣнія въ минуту гнѣва. Нѣжность и бархатистость ея кожи были извѣстны; ея руки были поразительной красоты, и всѣ поэты того времени воспѣвали ихъ, называя несравненными. Наконецъ, ея волосы, которые изъ свѣтло-русыхъ, какими они были въ молодости, сдѣлались каштановыми, были слегка завиты и сильно напудрены; они восхитительно обрамляли лицо ея, которому самый строгій критикъ не могъ бы пожелать ничего болѣе, какъ только немного поменьше румянъ, и самый требовательный ваятель -- немножко болѣе изящества въ очертаніи носа. На одну минуту Букингамъ остановился, точно ослѣпленный: никогда Анна Австрійская не казалась ему такой прекрасной на балахъ, на праздникахъ, на каруселяхъ, какъ въ эту минуту, одѣтая въ простое бѣлое атласное платье. Ее сопровождала донна Стефанія, единственная изъ ея приближенныхъ испанокъ, которая не была изгнана ревностью короля и преслѣдованіями Ришелье. Анна Австрійская сдѣлала два шага впередъ; Букингамъ бросился къ ея ногамъ и прежде, чѣмъ королева успѣла помѣшать ему, поцѣловалъ подолъ ея платья.
-- Герцогъ, вы уже знаете, что это не я писала вамъ.
-- О, да, королева, да, ваше величество! вскричалъ герцогь:-- я зналъ, что быль сумасшедшимъ, безумцемъ, вообразивъ, что снѣгъ оживится, что мраморъ согрѣется; но что дѣлать: когда любятъ, легко вѣрится въ любовь; къ тому же, у меня не все потеряно въ этомъ путешествіи, такъ какъ я вижу васъ.
-- Да, отвѣчала Анна,-- но вы знаете, какъ и зачѣмъ я вижусь съ вами: нечувствительный ко всѣмъ моимъ страданіямъ, вы упорно остаетесь въ городѣ, рискуете нашей жизнью и заставляете рисковать меня моимъ счастіемъ; я согласилась увидѣться съ вами для того, чтобы сказать вамъ, что насъ все раздѣляетъ: глубина моря, вражда королевствъ, святость клятвъ. Было бы святотатствомъ бороться противъ столькихъ препятствій, милордъ. Я вижусь съ вами, наконецъ, для того, чтобы сказать вамъ, что мы не должны съ вами больше видѣться.
-- Говорите, говорите, королева, сказалъ Букингамъ,-- пріятность вашего голоса смягчаетъ суровость вашихъ словъ. Вы говорите о святотатствѣ, но святотатство именно въ разлукѣ двухъ сердцъ, созданныхъ Богомъ одинъ для другого!
-- Милордъ, вскричала королева,-- вы забываете, что я никогда не говорила, что люблю васъ!
-- Но зато вы также никогда не говорили, что не любите меня, и, право, если бы вы сказали это, подобныя слова со стороны вашего величества были бы большой неблагодарностью, потому что, скажите мнѣ, гдѣ можно найти любовь, подобную моей, любовь, которую ни время, ни разлука, ни отчаяніе не могутъ потушить; любовь, которая довольствуется оброненной ленточкой, брошеннымъ взглядомъ, нечаянно вырвавшимся словомъ?
"Три года уже прошло съ тѣхъ поръ, какъ я увидѣлъ васъ, королева, въ первый разъ, три года протекло, такимъ образомъ, съ тѣхъ поръ, какъ я люблю васъ.
"Хотите, чтобъ я разсказалъ вамъ, какъ вы были одѣты въ тотъ первый разъ, когда я увидѣлъ васъ? хотите, я разскажу вамъ малѣйшую подробность украшеній вашего туалета? Слушайте, я точно теперь еще вижу васъ: вы сидѣли на подушкѣ, по-испанскому обычаю; на васъ было зеленое атласное платье, вышитое золотомъ и серебромъ, съ длинными ниспадающими рукавами, прикрѣпленными на вашихъ прекрасныхъ, восхитительныхъ рукахъ огромными брильянтами; на васъ были высокія брыжжи, на головѣ маленькій чепчикъ подъ цвѣтъ вашего платья, а на чепчикѣ -- перышко цапли. О, слушайте, слушайте! Я закрываю глаза и вижу васъ такою, какою вы тогда были; если я ихъ открываю, я вижу васъ такой, каковы вы теперь, то есть во 100 разъ еще прекраснѣе!