Торговца отвели въ ту самую камеру, гдѣ онъ провелъ ночь, и оставили тамъ на весь день. Цѣлый день Бонасье проплакалъ, какъ настоящій торговецъ; онъ самъ признавался, что онъ -- человѣкъ не военный. Вечеромъ, часовъ около девяти, въ ту минуту, какъ онъ рѣшился лечь въ постель, онъ услышалъ шаги въ коридорѣ. Шаги приблизились къ его камерѣ, дверь отворилась, вошли сторожа.
-- Слѣдуйте за нами, обратился къ Бонасье полицейскій, который пришелъ вслѣдъ за сторожами.
-- Слѣдовать за вами! сказалъ Бонасье,-- слѣдовать за вами въ такой часъ! Но куда это, Боже мой?
-- Куда намъ приказано отвести васъ.
-- Но это вовсе не отвѣть.
-- А между тѣмъ это все, что мы можемъ вамъ сказать.
-- Ахъ, Боже мой, Боже мой, прошепталъ бѣдный торговецъ,-- на этотъ разъ я погибъ!
И онъ машинально, безъ сопротивленія послѣдовалъ за сторожами.
Онъ пошелъ тѣмъ же коридоромъ, которымъ проходилъ раньше, пересѣкъ первый дворъ, затѣмъ второй корпусъ дома; наконецъ, у выходныхъ воротъ увидѣлъ карету, окруженную четырьмя конными конвойными. Его посадили въ карету, полицейскій сѣлъ съ нимъ рядокъ, дверцу кареты заперли на ключъ, и оба очутились въ темницѣ, покатившейся на колесахъ.
Карета двигалась медленно, точно погребальная колесница. Сквозь рѣшетку, запертую на замокъ, плѣнникъ видѣлъ только дома и мостовую, но какъ настоящій парижанинъ, Бонасье узнавалъ каждую улицу по тумбамъ, вывѣскамъ, фонарямъ. Въ ту минуту, какъ они подъѣзжали къ мѣсту, гдѣ казнили осужденныхъ въ Бастиліи, онъ чуть не лишился чувствъ и дважды перекрестился. Онъ думалъ, что карета должна остановиться тамъ, а между тѣмъ они поѣхали дальше.