-- Мой сынъ, сказалъ гасконскій дворянинъ, съ тѣмъ особеннымъ, отличающимъ каждаго беарнца акцентомъ, отъ котораго Генрихъ IV во всю свою жизнь не могъ избавиться,-- сынъ мой, лошадь эта родилась въ домѣ отца вашего и съ самаго своего рожденья не покидала его, что заставить васъ, конечно, любить ее еще болѣе: недавно ей исполнилось ровно тринадцать лѣтъ. Никогда не продавайте ее и дайте ей возможность спокойно и съ честью умереть отъ старости, а если вамъ придется участвовать въ войнѣ, заботьтесь о ней и берегите ее, какъ своего вѣрнаго, стараго слугу. При дворѣ, продолжалъ д'Артаньянъ-отецъ,-- если только вы будете имѣть честь быть принятымъ тамъ, на что, впрочемъ, происходя отъ старой дворянской фамиліи, вы имѣете полное право, держите себя достойно дворянина и оберегайте, ради себя лично и вашихъ близкихъ, то имя, которое въ продолженіе пятисотъ лѣтъ съ такой честью носили ваши предки; подъ именемъ близкихъ я подразумѣваю вашихъ родныхъ и друзей. Никогда никому не спускайте обиды и не уступайте, кромѣ короля и кардинала. Въ нашъ вѣкъ,-- запомните это хорошенько,-- дворянинъ можетъ проложить себѣ дорогу исключительно благодаря своей смѣлости и мужеству. Кто колеблется и труситъ хоть одну секунду, упускаетъ то счастье, которое судьба, можетъ быть, посылала ему именно въ эту минуту. Вы молоды и должны быть доблестны по двумъ причинамъ: вы гасконецъ и мой сынъ. Не бойтесь столкновеній, а напротивъ -- ищите случаевъ выказать свою храбрость. Я научилъ васъ владѣть шпагою; вы твердо стоите на ногахъ и рука у васъ вѣрная; деритесь на дуэли при всякомъ удобномъ случаѣ -- дѣлайте это еще и потому, что дуэли запрещены, и, бросая перчатку, вы вдвойнѣ выказываете свою храбрость. Я могу дать вамъ, сынъ мой, только пятнадцать экю, лошадь и тѣ совѣты, которые вы выслушали. Ваша мать прибавитъ къ этому еще рецептъ одного бальзама, полученнаго ею отъ какой-то цыганки и обладающаго свойствомъ исцѣлять всѣ раны, кромѣ сердечныхъ. Извлекайте себѣ пользу рѣшительно изъ всего и живите счастливо и долго. Мнѣ остается прибавить вамъ еще только одно слово; мнѣ хочется указать вамъ на одинъ примѣръ,-- я говорю не про себя: я никогда не былъ при дворѣ и только въ качествѣ волонтера принималъ участіе въ войнѣ за нашу религію,-- я говорю о де-Тревилѣ; онъ былъ когда-то моимъ сосѣдомъ и, будучи еще ребенкомъ, удостоился чести играть съ королемъ Людовикомъ XIII, Господь да сохранить его на многія лѣта! Иногда ихъ игры переходили въ рукопашную, при чемъ побѣда далеко не всегда оставалась на сторонѣ короля, и удары, которые пришлось ему получать отъ своего маленькаго товарища игръ, внушили къ нему уваженіе и скрѣпили дружбу короля съ де-Тревилемъ. Позже де-Тревилю приходилось драться много разъ; во время первой поѣздки въ Парижъ онъ дрался пять разъ; со времени смерти покойнаго короля и до совершеннолѣтія молодого, не считая войнъ и осадъ -- семь разъ и со дня совершеннолѣтія до настоящей минуты, можетъ быть, еще сто разъ. Вопреки всѣмъ указамъ, предписаніямъ и арестамъ, никто иной, какъ онъ, сдѣланъ капитаномъ мушкетеровъ, т. е. главой роты королевскихъ тѣлохранителей, которому король придаетъ такое важное значеніе и который внушаетъ страхъ самому кардиналу,-- человѣку, какъ извѣстно всему свѣту, далеко не трусливаго характера. Помимо всего, де-Тревиль получаетъ десять тысячъ экю въ годъ,-- очевидно, это настоящій вельможа. Онъ началъ свою жизнь точно такъ-же, какъ и вы, не имѣя ровно ничего; передайте ему это письмо и старайтесь подражать ему, чтобы достигнуть того-же.
Д'Артаньянъ-отецъ опоясалъ сына собственной шпагой, нѣжно поцѣловалъ его въ обѣ щеки и далъ ему свое благословеніе.
Простившись съ отцомъ, молодой человѣкъ отправился къ матери, ожидавшей его со знаменитымъ рецептомъ, которому предстояло, принимая во вниманіе только что приведенные совѣты, играть не послѣднюю роль въ его жизни.
Прощанье матери было гораздо продолжительнѣе и нѣжнѣе, но вовсе не потому, чтобы д'Артаньянъ-отецъ не любилъ сына, единственную отрасль своего рода,-- д'Артаньянъ прежде всего былъ мужчина и считалъ бы недостойнымъ себя поддаться движенію сердца, тогда какъ госпожа д'Артаньянъ была женщина и къ тому же -- мать. Она горько плакала, разставаясь съ сыномъ, и нельзя не сказать въ похвалу молодому д'Артаньяну, что, несмотря на всѣ усилія и старанія его удержаться и остаться твердымъ, какъ это, можетъ быть, подобало бы будущему мушкетеру, природа одержала верхъ, и онъ расплакался, хоть и старался наполовину скрыть свои слезы. Молодой человѣкъ, нимало не медля, пустился въ дорогу въ тотъ же самый день, увозя съ собой изъ родительскаго дома три подарка, состоявшіе, какъ мы уже знаемъ, изъ пятнадцати экю, лошади и письма къ г. деТревилю; понятно, что совѣты попали не въ счетъ, на придачу.
Съ такимъ vade mecum д'Артаньянъ очутился изъ нравственномъ, и физическомъ отношеніи вѣрной копіей героя Сервантеса, съ которымъ мы такъ удачно сравнили его, когда, по обязанности историка, принуждены были нарисовать его портретъ. Донъ-Кихотъ принималъ вѣтряныя мельницы за великановъ и стада барановъ -- за полки солдатъ, д'Артаньянъ въ каждой улыбкѣ видѣлъ оскорбленіе и каждый взглядъ принималъ за вызовъ, вслѣдствіе чего на пути отъ Тарбъ до Менга его сжатый кулакъ былъ постоянно наготовѣ нанести ударъ и по десяти разъ въ день онъ хватался за эфесъ шпаги. Впрочемъ, все обошлось пока благополучно: кулакъ не разбилъ ни одной челюсти и шпага спокойно оставалась въ ножнахъ, и это не потому, что несчастная желтая лошадка не вызывала улыбки прохожихъ, но скорѣе потому, что о бокъ ея побрякивала шпага очень почтенныхъ размѣровъ, а владѣлецъ ея глядѣлъ скорѣе свирѣпо, чѣмъ гордо,-- прохожіе сдерживали свою веселость, и если она, не поддаваясь благоразумію, прерывалась, то они, подражая античнымъ маскамъ, старались по крайней мѣрѣ улыбаться только одной стороной своего лица. Итакъ, до своего вступленія въ несчастный городъ Менгъ д'Артаньянъ не имѣлъ ни съ кѣмъ ни одного столкновенія и ему вполнѣ удалось сохранить свое величіе.
Но тутъ,-- такъ какъ, когда онъ слѣзалъ съ лошади у входа въ гостиницу Франкъ-Менье, ни хозяинъ, ни конюхъ и вообще никто не вышелъ поддержать ему стремя, -- д'Артаньянъ сталъ озираться и замѣтилъ у полуоткрытаго окна нижняго этажа господина высокаго роста и надменной наружности, хотя и съ немного нахмуреннымъ лицомъ, разговаривающаго съ двумя особами, которыя, казалось, слушали его съ большимъ почтеніемъ. Д'Артаньянъ, по своей привычкѣ, вполнѣ естественно, вообразилъ, что разговоръ шелъ о немъ, и сталъ прислушиваться. На этотъ разъ д'Артаньянъ ошибся только въ половину: разсуждали не о немъ, а объ его лошади. Дворянинъ, повидимому, перечислялъ своимъ слушателямъ всѣ ея качества, и такъ какъ, я объ этомъ уже упоминалъ, слушатели относились съ большимъ почтеніемъ къ разсказчику, то и разражались ежеминутно смѣхомъ. Чтобы пробудить вспыльчивость молодого человѣка, достаточно было одной полуулыбки, и потому легко понять, какое впечатлѣніе произвела на него эта шумная веселость. Однако, д'Артаньянъ пожелалъ прежде всего разсмотрѣть лицо того дерзкаго, который насмѣхался надъ нимъ. Онъ устремилъ гордый взглядъ на незнакомца и увидѣлъ человѣка лѣтъ сорока или сорока-пяти, съ черными, проницательными глазами, блѣднымъ цвѣтомъ лица, съ рѣзко очерченнымъ носомъ и съ прекрасно подстриженными черными усами; на немъ былъ камзолъ и нижнее платье фіолетоваго цвѣта со шнурками такого-же цвѣта, безъ всякихъ другихъ украшеній, кромѣ обыкновенныхъ прорѣзовъ, изъ которыхъ высовывалась рубашка. Камзолъ и штаны, хотя и были новы, но казались измятыми, какъ дорожное платье, долгое время лежавшее въ чемоданѣ.
Д'Артаньянъ подмѣтилъ всѣ эти подробности съ быстротою самаго строгаго наблюдателя и, безъ сомнѣнія, съ тѣмъ чувствомъ инстинкта, который говорилъ ему, что этотъ незнакомецъ долженъ имѣть большое вліяніе на его будущность.
Такъ какъ въ ту минуту, когда д'Артаньянъ устремилъ свой взглядъ на господина въ фіолетовомъ камзолѣ, кавалеръ этотъ сообщилъ о беарнской лошадкѣ одно изъ своихъ самыхъ ученыхъ и глубокомысленныхъ объясненій, оба его слушателя разразились громкимъ смѣхомъ и даже на лицѣ самого разсказчика, противъ обыкновенія, скользнула слабая улыбка, то на этотъ разъ нельзя было болѣе сомнѣваться, что д'Артаньянъ былъ дѣйствительно оскорбленъ. Убѣжденный въ этомъ, онъ надвинулъ беретъ на глаза и, стараясь подражать нѣкоторымъ придворнымъ манерамъ, подмѣченнымъ имъ въ Гасконіи у путешествующихъ вельможъ, онъ подошелъ, положивъ одну руку на рукоятку шпаги, а другою упираясь въ бокъ. Къ несчастію, по мѣрѣ того, какъ онъ приближался, гнѣвъ все болѣе и болѣе ослѣплялъ его; вмѣсто надменной, полной достоинства рѣчи, которую онъ приготовилъ для вызова по всей формѣ, онъ не нашелъ сказать ничего, какъ грубую колкость, сопровождая ее бѣшенымъ жестомъ.
-- Эй, милостивый государь, воскликнулъ онъ,-- вы, который прячетесь за этимъ ставнемъ! Да, вы. Скажите-ка, надъ чѣмъ вы смѣетесь, и мы посмѣемся вмѣстѣ!
Господинъ, къ которому онъ обратился, медленно перевелъ глаза съ лошади на всадника, точно ему нужно было нѣкоторое время, чтобы понять, что эти странныя слова были обращены къ нему; затѣмъ, когда онъ не могъ уже болѣе въ томъ сомнѣваться, брови его слегка сдвинулись, и послѣ довольно длинной паузы съ ироніей и заносчивостью, не поддающимися описанію, онъ отвѣтилъ д'Артаньяну: