Домашняя жизнь мушкетеровъ.
Когда д'Артаньянъ очутился внѣ Лувра и сталъ совѣтоваться съ своими друзьями, какъ долженъ онъ употребить свою часть изъ сорока пистолей, Атосъ посовѣтовалъ ему заказать хорошій обѣдъ въ Помъ-де-Пенъ, Портосъ -- нанять слугу, а Арамисъ -- обзавестись приличной любовницей. Обѣдъ состоялся въ тотъ же самый день, и слуга прислуживалъ за столомъ. Обѣдъ былъ заказанъ Атосомъ, а слугу досталъ ему Портосъ. Это былъ пикардіецъ, котораго доблестный мушкетеръ подцѣпилъ въ тотъ же самый день на мосту ла-Турнель въ то время, какъ тотъ плевалъ въ воду и любовался на образующіеся отъ этого кружки. Портосъ утверждалъ, что это занятіе служило доказательствомъ наблюдательнаго и разсудительнаго ума, и привелъ его безъ всякой другой рекомендаціи. Величественная наружность господина, которымъ, какъ полагалъ пикардіецъ, онъ былъ нанять для себя, соблазнила Плянше,-- такъ звали пикардійца,-- но онъ былъ немного разочарованъ, когда узналъ, что это мѣсто было уже занято его собратомъ, по имени Мускетономъ, и когда Портосъ объявилъ ему, что его домашнее хозяйство, хотя и большое, не позволяетъ ему держать двухъ слугъ, а что ему придется поступить въ услуженіе къ г. д'Артаньяну. Впрочемъ, когда ему пришлось прислуживать за обѣдомъ, даннымъ его господиномъ, и онъ увидѣлъ, какъ этотъ послѣдній вынулъ для расплаты горсть золота изъ своего кармана, онъ вообразилъ, что пріобрѣлъ состояніе, и поблагодарилъ Небо за то, что такъ удачно попалъ въ услуженіе къ Крезу; онъ упорно держался такого мнѣнія до окончанія пиршества, остатками котораго вознаградилъ себя за долгое воздержаніе. Но когда Плянше приготовлялъ вечеромъ постель своего господина, мечты его совершенно разсѣялись. Кровать была единственной мебелью въ квартирѣ, состоявшей изъ передней и спальни. Плянше легъ въ передней на одѣялѣ, стащенномъ имъ съ кровати д'Артаньяна, который съ этихъ поръ началъ обходиться безъ одѣяла.
Атосъ съ своей стороны имѣлъ слугу, котораго онъ выдрессировалъ на свой ладъ совершенно, особеннымъ образомъ; его звали Гримо. Этотъ достойный баринъ былъ очень молчаливъ -- понятно, что мы говоримъ объ Атосѣ. Въ продолженіе пяти или шести лѣтъ самой глубокой дружбы, въ которой онъ жилъ со своими товарищами, Портосомъ и Арамисомъ, эти послѣдніе часто видѣли, что онъ улыбался, но никогда не слышали, чтобы онъ смѣялся. Его слова были кратки и точны, всегда выражая только то именно, что онъ хотѣлъ сказать, и ничего болѣе, безъ прикрасъ, витіеватостей и украшеній. Разговоръ его передавалъ фактъ, какое-нибудь дѣло, безъ всякихъ вводныхъ разсказовъ.
Хотя Атосу едва было тридцать лѣтъ и онъ былъ замѣчательно красивъ и уменъ, у него не было любовницы -- онъ никогда не говорилъ о женщинахъ, но не мѣшалъ, впрочемъ, другимъ говорить о нихъ при себѣ, хотя легко можно было замѣтить, что подобный разговоръ, въ который онъ вмѣшивался только для того, чтобы вставить какое-нибудь язвительное слово или высказать мизантропическій взглядъ, былъ ему въ высшей степени непріятенъ. Его скромность, нелюдимость и неразговорчивость дѣлали его почти старикомъ, а потому, чтобы не измѣнять своимъ привычкамъ, онъ пріучилъ Гримо повиноваться его простому жесту или просто движенію губъ. Онъ говорилъ съ нимъ только въ самыхъ исключительныхъ обстоятельствахъ. Иногда Гримо, боявшемуся своего господина, какъ огня, но въ то же самое время и питавшему къ его особѣ необыкновенную привязанность и благоговѣніе къ его уму, казалось, что онъ вполнѣ понялъ желаніе своего господина, и онъ бросался, чтобы исполнить данное ему приказаніе, и дѣлалъ именно совершенію противное. Тогда Атосъ пожималъ плечами и, не сердясь, наказывалъ Гримо. И въ этихъ случаяхъ онъ говорилъ немного.
Портосъ, какъ могли уже видѣть, былъ совершенно противоположнаго съ Атосомъ характера; онъ говорилъ не только много, но говорилъ громко, впрочемъ -- надо отдать ему справедливость -- ему было все равно: слушаютъ его, или нѣтъ,-- онъ говорилъ изъ удовольствія говорить и самому слушать себя; онъ говорилъ обо всемъ, исключая наукъ, ссылаясь въ этомъ случаѣ на укоренившуюся въ немъ, по его словамъ, съ дѣтства ненависть къ ученымъ. Онъ не имѣлъ величественной наружности Атоса и сознаніе превосходства послѣдняго въ этомъ отношеніи въ началѣ ихъ дружбы дѣлало его часто несправедливымъ къ Атосу: онъ старался тогда превзойти его великолѣпіемъ своихъ туалетовъ.
Но въ своемъ простомъ мундирѣ мушкетера Атосъ только тѣмъ, что извѣстнымъ манеромъ закидывалъ назадъ голову и выставлялъ ногу, сейчасъ же занималъ подобающее ему мѣсто и оттѣснялъ тщеславнаго Портоса на второй планъ. Портосъ вознаграждалъ себя тѣмъ, что въ пріемной де-Тревиля и въ казармахъ безъ умолку разсказывалъ о своихъ любовныхъ похожденіяхъ и успѣхахъ, а Атосъ не говорилъ никогда о подобныхъ вещахъ. Портосъ, поступивъ на военную службу, хвасталъ своими успѣхами сначала у женщинъ болѣе простого сословія и постепенно добирался до баронессъ, а въ данную минуту велъ рѣчь ни больше, ни меньше, какъ объ иностранной принцессѣ, сулившей ему огромное состояніе. По старой поговоркѣ: "Каковъ панъ, таковъ и холопъ", перейдемъ отъ Гримо, слуги Атоса, къ Мускетону.
Мускетонъ былъ нормандецъ; его баринъ перемѣнилъ его слишкомъ обыкновенное имя Бонифаса на неизмѣримо болѣе звучное -- Мускетонъ. Онъ поступилъ на службу къ Портосу безъ жалованья, на условіи -- имѣть у своего господина только квартиру и получать платье, но зато платье это должно быть великолѣпно, а для того, чтобы добыть все остальное, необходимое для существованія, онъ выговорилъ себѣ только два часа свободы въ теченіе дня.
Портосъ согласился на это условіе, которое ему какъ нельзя болѣе подходило. Онъ отдавалъ передѣлывать свое старое платье и запасные плащи на камзолы для Мускетона, и благодаря очень ловкому, искусному портному, который, выворачивая все это старье, передѣлывалъ его заново (жену этого портного подозрѣвали въ желаніи заставить Портоса отступить отъ своихъ аристократическихъ привычекъ), Мускетонъ, какъ и его баринъ, имѣлъ всегда очень приличный видъ.
Перейдемъ къ Арамису. Съ характеромъ его, какъ кажется, мы уже достаточно знакомы, къ тому же за дальнѣйшимъ развитіемъ его характера, какъ и его товарищей, мы будемъ имѣть возможность слѣдить.
Лакея Арамиса звали Базеномъ. Арамисъ имѣлъ намѣреніе со временемъ поступить въ монахи, и потому его лакей былъ всегда одѣтъ въ черное, какъ подобаетъ слугѣ духовнаго лица. Это былъ берріецъ, лѣтъ тридцати пяти или сорока, кроткій, спокойный, толстенькій, занятый въ свободное время, которое предоставлялъ ему его баринъ, чтеніемъ благочестивыхъ книгъ; онъ умѣлъ съ замѣчательнымъ искусствомъ приготовлять обѣдъ на двоихъ изъ немногихъ блюдъ, но превкусный. Къ тому же онъ былъ нѣмъ, глухъ, слѣпъ и испытанной вѣрности.