Офицеръ.
Кардиналъ съ нетерпѣніемъ ждалъ извѣстій изъ Англіи, но никакихъ вѣстей не было, кромѣ непріятныхъ и угрожающихъ.
Какъ ни была окружена со всѣхъ сторонъ Лярошель и какъ ни казался несомнѣненъ успѣхъ этой осады, благодаря принятымъ мѣрамъ и въ особенности плотинѣ, не пропускавшей ни одной лодки въ осажденный городъ, тѣмъ не менѣе блокада могла продолжаться еще долго къ великому стыду для оружія короля и къ большому стѣсненію кардинала, которому, правда, не нужно было ссорить Людовика XIII съ Анной Австрійской, такъ какъ это дѣло было уже сдѣлано, но предстояло мирить де-Бассомпьера, поссорившагося съ герцогомъ Ангулемскимъ.
Брать короля только началъ осаду, а заботу окончить ее предоставилъ кардиналу.
Городъ, несмотря на невѣроятную настойчивость своего мэра, желалъ сдаться и сдѣлалъ попытку возмутиться, но мэръ велѣлъ повѣсить взбунтовавшихся. Это наказаніе успокоило самыя горячія головы, и лярошельцы рѣшились лучше позволить себя уморить голодомъ. Эта смерть все-таки казалась имъ болѣе медленной и менѣе вѣрной, чѣмъ смерть черезъ повѣшеніе.
Осаждавшіе отъ времени до времени перехватывали гонцовъ, которыхъ посылали лярошельцы къ Букингаму, или шпіоновъ, которыхъ посылалъ Букингамъ къ лярошельцамъ. И въ первомъ, и во второмъ случаѣ судъ былъ коротокъ: кардиналъ произносилъ единственное слово: "повѣсить". Приглашали короля смотрѣть на казнь. Король приходилъ вялой походкой и становился на удобнѣйшее мѣсто, чтобы видѣть всю операцію во всѣхъ ея подробностяхъ: это все-таки немножко развлекало его и разнообразило время осады, но не мѣшало ему, однако, сильно скучать и каждую минуту говорить о своемъ возвращеніи въ Парижъ, такъ что, если бы не попадались гонцы и шпіоны, кардиналъ, несмотря на всю свою изобрѣтательность, очутился бы въ очень затруднительномъ положеніи.
Тѣмъ не менѣе время проходило, а лярошельцы не сдавались; послѣдній гонецъ, котораго схватили, везъ письмо. Въ этомъ письмѣ Букингамъ извѣщался, что городъ доведенъ до послѣдней крайности; но вмѣсто того, чтобы прибавить: "Если ваша помощь не придетъ раньше пятнадцати дней, то мы сдадимся", въ немъ было сказано только: "Если ваша помощь не придетъ раньше пятнадцати дней, то она застанетъ насъ всѣхъ умершими съ голоду".
Лярошельды возлагали единственную надежду на Букингама: Букингамъ былъ ихъ Мессіей. Было очевидно, что если до нихъ какъ-нибудь дойдетъ достовѣрное извѣстіе, что на Букингама нечего болѣе разсчитывать, вмѣстѣ съ надеждой у нихъ пропало бы и всякое мужество.
Поэтому-то кардиналъ съ большимъ нетерпѣніемъ ждалъ изъ Англіи извѣстій о томъ, что Букингамъ не придетъ къ нимъ на помощь.
Вопросъ, не взять ли городъ приступомъ, часто обсуждался въ королевскомъ совѣтѣ, но его всегда отклонили; во-первыхъ, Лярошель казалась неприступной, а затѣмъ кардиналъ, что бы онъ ни говорилъ, отлично понималъ самъ, что ужасъ крови, пролитой въ этой стычкѣ французовъ съ французами же, показался бы политическимъ поворотомъ назадъ на цѣлыхъ шестьдесятъ лѣтъ, а кардиналъ былъ въ ту эпоху "человѣкомъ прогресса", какъ выражаются въ настоящее время. Въ самомъ дѣлѣ разгромъ Ларошели и убійство трехъ или четырехъ тысячъ гугенотовъ, которые скорѣе дали бы себя убить, чѣмъ сдались, въ 1628 году слишкомъ походили бы на Варѳоломеевскую ночь 1672 года; и затѣмъ, кромѣ всего этого, это крайнее средство, казавшееся королю, какъ ревностному католику, вовсе не противнымъ, разбивалось объ упорство осаждавшихъ генераловъ, утверждавшихъ, что Лярошель нельзя взять иначе, какъ только голодомъ.