Однажды, снѣдаемый смертельной скукой, не надѣясь болѣе на переговоры съ городомъ, не имѣя извѣстій изъ Англіи, кардиналъ выѣхалъ, не имѣя другой цѣли, какъ только проѣхаться, въ сопровожденіи Каюзака и ла-Гудьера, и, погруженный въ мечты, глубина которыхъ равнялась глубинѣ океана, онъ ѣхалъ тихимъ шагомъ вдоль низкаго песчанаго берега; поднявшись на одинъ холмъ, онъ увидѣлъ съ вершины его за плетнемъ лежавшихъ на пескѣ и грѣвшихся подъ лучами солнца, рѣдко показывающагося въ это время года, семь человѣкъ, окруженныхъ пустыми бутылками.
Четверо изъ нихъ были наши мушкетеры, приготовившіеся слушать чтеніе письма, только что полученнаго однимъ изъ нихъ. Это письмо было настолько важно, что изъ-за него оставили карты и кости, лежавшія на барабанѣ.
Трое другихъ были заняты раскупоркой большой плетеной бутылки съ колліурскимъ виномъ; это были слуги тѣхъ господъ. Кардиналъ, какъ мы уже сказали, былъ въ мрачномъ настроеніи духа, а когда онъ бывалъ въ такомъ настроеніи, ничто такъ не увеличивало его, какъ веселіе другихъ. Къ тому же у него было странное предубѣжденіе всегда воображать, что причиной веселія другихъ было именно то, что его печалило. Сдѣлавъ ла-Гудьеру и Каюзаку знакъ остановиться, онъ сошелъ съ лошади и подошелъ къ этимъ подозрительнымъ весельчакамъ, надѣясь на то, что, ступая по песку, заглушавшему его шаги, и подъ защитой плетня, ему удастся подслушать нѣсколько словъ изъ ихъ разговора, казавшагося ему такимъ интереснымъ; на разстояніи десяти шаговъ отъ плетня онъ узналъ говоръ гасконца, и такъ какъ онъ уже зналъ, что это были мушкетеры, то не сомнѣвался болѣе, что трое другихъ были именно тѣ, которыхъ называли неразлучками, то-есть Атосъ, Портосъ и Арамисъ.
Можно судить, насколько его желаніе разслышать разговоръ усилилось отъ этого открытія; его глаза приняли странное выраженіе, и кошачьимъ шагомъ онъ подкрался къ плетню. Но ему не удалось еще схватить ни одного слова, кромѣ отрывистыхъ звуковъ, безъ всякаго опредѣленнаго смысла, какъ вдругъ громкій, короткій крикъ заставилъ его вздрогнуть и въ то же время привлекъ вниманіе мушкетеровъ.
-- Офицеръ! вскричалъ Гримо.
-- Ты, кажется, заговорилъ, дуракъ, разсердился Атосъ, приподнимаясь на локтѣ и устремляя на Гримо сверкающій взоръ.
Гримо не прибавилъ больше ни слова, а протянулъ только указательный палецъ по направленію къ плетню, выдавая этимъ жестомъ кардинала и его свиту.
Въ одинъ прыжокъ мушкетеры очутились на ногахъ и почтительно поклонились.
Кардиналъ, казалось, былъ страшно взбѣшенъ.
-- Кажется, господа мушкетеры приказываютъ караулить себя! замѣтилъ онъ -- Не опасаются ли они, что англичане придутъ сухимъ путемъ, или мушкетеры считаютъ себя старшими офицерами?