-- Этотъ Гримо слишкомъ поздно далъ намъ знать!
Гримо собирался уже отвѣчать въ свое оправданіе, но Атосъ поднялъ палецъ, и Гримо не произнесъ ни слова.
-- Вы бы отдали письмо, Арамисъ? спросилъ д'Артаньянъ.
-- Я, сказалъ Арамисъ самымъ пріятнымъ, нѣжнымъ голосомъ,-- рѣшился, если бы онъ потребовалъ, чтобы письмо было ему отдано: подавая одной рукой ему письмо, я другой прикололъ бы его шпагой.
-- Я этого и ждалъ, сказалъ Атосъ:-- вотъ почему я и вмѣшался въ вашъ разговоръ. Право, этотъ человѣкъ страшно неостороженъ, что позволяетъ себѣ говорить такъ съ другими; можно подумать, что ему приходилось имѣть дѣло только съ дѣтьми и женщинами.
-- Любезный Атосъ, возразилъ д'Артаньянъ,-- я вами любуюсь, но въ концѣ-концовъ мы все-таки были неправы.
-- Какъ неправы! проговорилъ Атосъ.-- Кому принадлежитъ воздухъ, которымъ мы дышимъ? Этотъ океанъ, на который обращены наши взоры? Песокъ, на которомъ мы лежали? Кому принадлежитъ письмо вашей любовницы? Развѣ кардиналу? Клянусь честью, этотъ человѣкъ воображаетъ, что цѣлый свѣтъ принадлежитъ ему одному; вы стояли передъ нимъ что-то бормоча, одурѣлый, подавленный; можно было думать, что передъ вами стояла Бастилія, и гигантская Медуза собиралась превратить васъ въ камень. Ну, скажите, быть влюбленнымъ развѣ значить составлять заговоры? Вы влюблены въ женщину, которую кардиналъ запряталъ въ тюрьму, вы хотите ее вырвать изъ рукъ кардинала; у васъ идетъ игра съ кардиналомъ, это письмо -- вашъ козырь; зачѣмъ вы покажете ваши карты противнику? Такъ не дѣлается. Пусть онъ ихъ отгадываетъ, въ добрый часъ! Мы отгадали же его карты!
-- Да, отвѣчалъ д'Артаньянъ,-- все то, что вы говорите, Атосъ, совершенно вѣрно.
-- Въ такомъ случаѣ ни слова больше о томъ, что только что произошло, и пусть Арамисъ продолжаетъ читать письмо своей кузины съ того мѣста, на которомъ его прервалъ кардиналъ.
Арамисъ вынулъ письмо изъ кармана, трое друзей пододвинулись къ нему ближе, а слуги снова сгруппировались около бутылокъ.