-- Ага! вскричалъ лордъ Винтеръ,-- ну, вотъ ты самъ видишь, мой храбрый Фельтонъ, самъ видишь, что я тебѣ говорилъ: этотъ ножъ былъ для тебя; она убила бы тебя, мое дитя. Видишь ли, это одна изъ ея странностей -- отдѣлываться такъ или иначе отъ людей, которые ей мѣшаютъ. Если бы я тебя послушался и велѣлъ подать ей острый стальной ножъ, тогда Фельтона ужъ не существовало бы больше -- она зарѣзала бы тебя, а послѣ тебя всѣхъ насъ! Видишь, Джонъ, какъ хорошо она умѣетъ владѣть ножомъ.
Дѣйствительно, милэди держала еще наступательное оружіе въ судорожно сжатой рукѣ, но эти послѣднія слова, это высшее оскорбленіе, заставили ея руки разжаться: силы и воля оставили ее.
Ножъ упалъ на землю.
-- Вы правы, милордъ, сказать Фельтонъ тономъ глубокаго отвращенія, который проникъ до глубины сердца милэди:-- вы правы, я ошибался.
И оба вышли снова.
На этотъ разъ милэди прислушалась съ большимъ вниманіемъ, чѣмъ въ первый разъ, и она слышала, какъ они удалились и шаги ихъ затихли въ коридорѣ.
-- Я погибла, прошептала она,-- я попала въ руки людей, которыхъ могу тронуть такъ же мало, какъ бронзовыя или гранитныя статуи; они отлично изучили меня и защищены броней противъ всѣхъ моихъ уловокъ. Но нельзя допустить, чтобы все это кончилось такъ, какъ они желаютъ!
Въ самомъ дѣлѣ, ни инстинктивное возвращеніе къ надеждѣ, ни страхъ, ни слабость не овладѣвали надолго этой сильной душой. Милэди сѣла за столъ, поѣла нѣкоторыя кушанья, выпила немного испанскаго вина и почувствовала, что къ ней явилась вся энергія.
Прежде чѣмъ лечь спать, она уже сообразила, проанализировала, обдумала и изучила все со всѣхъ сторонъ: слова, поступки, жесты, каждое движеніе включительно до молчанія своихъ собесѣдниковъ, и результатомъ этого глубокаго всесторонняго изслѣдованія получилось убѣжденіе, что изъ двухъ ея мучителей Фельтонъ былъ все-таки болѣе уязвимъ.
Одно слово особенно обратило на себя вниманіе плѣнницы: