-- Я вѣрю вамъ, но отчего же вы такъ вскрикнули?
-- Какъ, вы не понимаете? сказала милэди, уже оправившаяся отъ своего смущенія и вернувшая себѣ все присутствіе духа.
-- Какъ же я могу понять, когда мнѣ ничего неизвѣстно?
-- Вы не понимаете, что г. д'Артаньянъ, будучи моимъ другомъ, взялъ меня въ повѣренные своей тайны?
-- Въ самомъ дѣлѣ!
-- Вы не понимаете, что мнѣ извѣстно все: ваше похищеніе изъ маленькаго домика въ Сенъ-Жерменѣ, его отчаяніе, участіе его друзей и ихъ безполезные поиски! И какъ же вы хотите, чтобы я не удивлялась, когда вдругъ, совсѣмъ неожиданно, я сталкиваюсь съ вами, съ вами, о которой мы съ нимъ такъ часто говорили, съ вами, которую онъ любитъ всей душою и которую заставилъ и меня заглазно полюбить. Ахъ, милая Констанція, наконецъ-то я нашла васъ, наконецъ-то я васъ вижу!
И милэди протянула руки г-жѣ Бонасье. Эта, побѣжденная ея словами, увидѣла въ той женщинѣ, на которую за минуту передъ тѣмъ смотрѣла какъ на свою соперницу, искренняго, преданнаго друга.
-- О, простите меня, простите! говорила она, наклоняясь къ ея плечу,-- я такъ его люблю!
Эти двѣ женщины остались нѣкоторое время въ объятіяхъ друга друга. Безъ сомнѣнія, если бы физическія силы милэди равнялись ея ненависти, г-жа Бонасье не осталась бы въ живыхъ послѣ ея объятій.
Но, не имѣя возможности задушить ее, она улыбнулась.