-- Вчера я былъ очень пьянь, любезный д'Артаньянъ, сказалъ онъ, пожимая руку:-- я почувствовалъ это сегодня: у меня нехорошъ языкъ, и пульсъ лихорадочный. Держу пари, что я наговорилъ кучу нелѣпостей.
Говоря это, онъ такъ пристально глядѣлъ на своего друга, что послѣдній пришелъ въ замѣшательство.
-- Совсѣмъ нѣтъ, отвѣчалъ д'Артаньянъ:-- сколько мнѣ помнится, вы говорили только о самыхъ обыкновенныхъ вещахъ.
-- Не можетъ быть! Мнѣ казалось, что я разсказалъ намъ одну изъ самыхъ плаченныхъ исторій.
И онъ продолжалъ смотрѣть на молодого человѣка, точно желая прочесть у него въ глубинѣ сердца.
-- Право же, нѣтъ; вѣрно, я былъ еще пьянѣе васъ, потому что ничего не помню.
Атосъ не удовольствовался этимъ отвѣтомъ.
-- Вы, вѣроятно, замѣтили, мой другъ, что опьянѣніе дѣйствуетъ на людей различно: у однихъ является веселое настроеніе, у другихъ -- грустное; на меня въ пьяномъ видѣ нападаетъ тоска, такъ что, когда я напиваюсь, у меня является манія разсказывать самыя мрачныя исторіи, какія только втемяшила въ мою голову глупая кормилица. Это мой недостатокъ; недостатокъ важный, я въ этомъ сознаюсь, но все-таки я хорошій гуляка!
Атосъ говорилъ это такимъ спокойнымъ, естественнымъ тономъ, что д'Артаньянъ началъ колебаться.
-- Дѣйствительно, возразилъ молодой человѣкъ, стараясь уловить во всемъ этомъ истину:-- теперь я припоминаю, точно во снѣ, что мы говорили о повѣшенныхъ.