Я все ему рассказала: о странной галлюцинации, овладевавшей мною в час смерти Костаки, о том ужасе, о том оцепенении, о том ледяном холоде, о той слабости, от которой я падала на кровать, о тех шагах, которые, казалось, я слышала, о той двери, которая, мне казалось, открывалась, наконец, о той острой боли, которой сопутствовали бледность и беспрестанно возраставшая слабость.
Я думала, что Грегориска примет мой рассказ за начало сумасшествия, и заканчивала его с некоторым боязливым замешательством, но видела, что он, напротив, следил за этим рассказом с глубоким вниманием.
Когда я кончила, он на минуту задумался.
- Итак, - спросил он, - вы засыпаете каждый вечер без четверти девять?
- Да, несмотря на все усилия мои преодолеть сон.
- Вам кажется, что ваша дверь открывается?
- Да, хотя я запираю ее на засов.
- Вы чувствуете острую боль на шее?
- Да, хотя ранка почти незаметна.
- Не позволите ли вы мне посмотреть?