-- Слушай, Самуил, -- сказал он, -- не будем противиться гостеприимству наших радушных хозяев. Право, мы можем уехать отсюда ровно в четыре часа.
Самуил бросил сердитый взгляд на Юлиуса и на молодую девушку.
-- Ты желаешь этого? Хорошо, я согласен, -- проговорил он, лукаво улыбаясь.
-- И прекрасно! -- воскликнул пастор. -- А теперь вот и программа всего дня: до трех часов я успею вам показать свои коллекции и сад, господа, а потом мы все пойдем вас провожать до неккарштейнахского перекрестка. У меня есть ловкий и сильный парнишка, он вам приведет туда лошадей. Вы увидите! Та дорога, которая вам показалась ночью такой ужасной, днем, при солнце, просто восторг! Вероятно, даже, мы там встретим и нашу колдунью. Действительно, она как будто немного странная, но только в самом христианском смысле этого слова: это целомудренный и святой ребенок.
-- Ах, мне очень бы хотелось увидеть ее днем! А теперь пойдем смотреть ваши гербарии, -- сказал Самуил, вставая.
И, проходя мимо Юлиуса, он шепнул ему на ухо:
-- Я буду занимать отца и попробую навести разговор на Турнефора и Линнея. Чувствуешь мою преданность?
И он действительно разговорился с пастором, так что Юлиус оставался некоторое время наедине с Христиной и Лотарио. Теперь они уже не чувствовали прежней неловкости, они пробовали глядеть друг на друга и даже разговаривать.
Впечатление, произведенное утром Христиной на Юлиуса, все усиливалось и становилось глубже.
Он никогда еще не встречал такого живого, ясного личика, в котором можно было прочесть, как в открытой книге, все чистые порывы девственной души. Взгляд Христины был чист, как хрусталь, и обнаруживал прелестное, преданное сердце. Все существо ее дышало кротостью и добротой: оно напоминало собой светлый майский день.