И действительно, вскоре все заметили козью пастушку. Ее хижина стояла на середине косогора, под нависшей скалой. Невдалеке паслось двенадцать коз. Пугливые животные лазили по всем направлениям, разыскивая свои любимые горные травы. Подобно козам Виргилия, некоторые из них разбрелись по скалам и щипали горький ракитник. При дневном свете Гретхен казалась еще более странной и красивой, чем при блеске молний. Ее черные глаза бросали угрюмые взоры. В черных волосах запутались какие-то необыкновенные цветы. Ее застали сидевшей на корточках, уткнувшись подбородком в руку. Казалось, она была погружена в какую-то глубокую думу. В ее позе, растрепанных волосах, во взгляде, во всем ее существе было много цыганского. Она была даже похожа на помешанную.
Христина и пастор подошли к ней, а она как будто и не заметила их.
-- Что же это значит, Гретхен? -- сказал пастор. -- Я иду сюда, а ты не бежишь меня встречать, как обыкновенно? Ты верно, не хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за гостей, которых ты вчера привела ко мне?
Гретхен не тронулась с места, а только вздохнула. Потом она сказала печально:
-- Вы хорошо делаете, что благодарите меня сегодня. Быть может, завтра вы уже не будете благодарить меня.
Самуил, злобно усмехнувшись, взглянул на козью пастушку.
-- Ты, кажется, раскаиваешься, что привела нас? -- заметил он.
-- Особенно вас, -- ответила она. -- Но и он, -- продолжала она, смотря на Христину с грустным участием, -- не принес с собой счастья!..
-- Кто тебе сказал все это? -- спросил Самуил все так же насмешливо.
-- Сонная одурь и сухой трилистник.