Он вышел из кареты, велел кучеру ехать к замку и легким, почти молодым шагом пошел за Гретхен по тропинке.
-- Я все вам расскажу на ходу, -- сказала Гретхен. -- Я вижу что вы торопитесь, и не хочу вас задерживать, и притом же ни одно дерево, ни один забор по дороге не услышат целиком всего признания о моем позоре.
Она вся дрожала с головы до ног.
-- Успокойся, дитя мое, -- сказал барон, -- и говори все без боязни своему старому другу, говори, как отцу.
-- Да, я считаю вас за отца, -- сказала Гретхен, -- и знаю, что вы мне поможете. Вы знаете, г-н барон, какие ужасные угрозы делал нам, мне и госпоже Христине, этот ненавистник, этот каторжник, этот отверженный, этот Самуил Гельб, если уж надо выговорить его имя.
-- Да, Гретхен, я это знаю. Но, боже мой, в чем же дело? Неужели опять Самуил?... Говори, говори, дитя мое.
-- Г-н барон, -- снова начала Гретхен, закрывая лицо руками, -- вы знаете, что Самуил Гельб клялся, что мы обе полюбим его, или что, по крайней мере, мы обе будем принадлежать ему. И вот... и вот... со мной он уже сдержал свою клятву.
-- Как! Гретхен! Ты влюбилась в него?
-- О, нет, я его ненавижу! -- вскричала Гретхен с дикой энергией. -- Но был роковой день, был такой час, когда он сумел меня принудить, это адское исчадие... умел принудить... я не знаю, как сказать... если не любить, то... одним словом, я стала принадлежать ему...
-- Но это невозможно, Гретхен!.. Гретхен, Гретхен! В уме ли ты?...