-- Неправда, нет ничего проще, -- сказал Самуил. -- Вы на меня нападаете, я защищаюсь. Что же, разве я виноват, что наши силы в борьбе не равны? Разве я виноват, что вы рискуете всем, а мне нечего терять? Разве моя вина, что я не рискую ни именем, ни семьей, ни богатством, ни репутацией, ни положением, а вы, наоборот, рискуете всем этим? Вы добиваетесь дуэли между нами. Так разве я виноват, что вы представляете собой огромную поверхность для нападения, а я тонок, как острие бритвы? Что же мне еще остается сказать вам? Только одно: г-н барон, извольте стрелять первым.
Барон Гермелинфельд с минуту молчал, смущенный такой дерзостью. Овладев, наконец, своим смущением, он сказал:
-- Хорошо, пусть будет так! Даже и на таких условиях, я принимаю ваш вызов, и мы увидим, за кого будет правосудие и общество.
-- Правосудие! Общество! -- повторил Самуил. -- Я им скажу то же, что говорю и вам. Вы первые напали на меня, первые начали теснить меня. Разве это моя вина?... Разве я принадлежу к этому обществу, которое отринуло меня? Чем я обязан этому правосудию, которое меня покинуло на произвол судьбы? Я не законный сын, не наследник, не благородный потомок благородного отца, словом, я не дитя с точки зрения закона и религии. В моих жилах нет той честной крови, которая признается законом, я не Юлиус. Нет, я Самуил, я дитя любви, сын каприза, наследник порока, в моих жилах только клокочущая пена крови моего отца. Пусть Юлиус представляет собою чистоту, честность и добродетель своего официального отца, я представляю собою пыль, возмущение, порочное увлечение моего неизвестного отца. Talis pater, talis filius, -- ведь это основное правило. Суд примет это в соображение. Назовите мое поведение каким угодно именем. Говорите, что я совершил преступление. Пусть так. А я, со своей стороны, заставлю судей делать выбор между тем, кто совершил преступление, и тем, кто породил преступника.
Барон был бледен от изумления и гнева. Христина дрожала от ужаса. Барон заговорил:
-- Еще раз, милостивый государь, говорю вам, что на вас никто не нападает. С согласия вашей первой жертвы вас щадят, но с тем условием, чтобы вы оставили в покое вторую жертву. Но если вы осмелитесь только появиться перед моей дочерью, я донесу на вас, что бы со мной не случилось. Допустим, что судьи будут увлечены вашими теориями, но уж преступлением-то вашим они ни в коем случае не будут увлечены. Его живой свидетель налицо: Гретхен. Доказательство его налицо: эта бутылочка. Что может ответить обвиняемый?
-- Хорошо! -- со смехом сказал Самуил. -- Что скажет обвиняемый? -- спрашиваете вы. Он, в свою очередь, станет обвинителем, вот и все. Я применю закон возмездия. Ведь если бы я совершил преступление другого характера, кражу или убийство, то я понимал бы самоуверенность моих обвинителей. Я трепетал бы, бежал бы... Но в настоящем случае, о чем идет речь? О вовлечении в соблазн молодой девушки. Ну так что же? Ведь моя мать тоже была вовлечена в соблазн. У меня есть письма, которые доказывают ее сопротивление и преступную настойчивость ее соблазнителя. Разве умерший свидетель не так же силен, как живой? Что касается до этой бутылочки, она, правда, служит уликой против меня. Но она служит уликой и против другого. Кто мешает мне сказать, не стесняясь того, правда это или нет, что я обнаружил состав этого снадобья, анализируя снадобье, которое я нашел в подобной же бутылочке, оставленной соблазнителем у моей матери?
-- О, какая гнусная клевета! -- вскричал барон.
-- А кто вам сказал, что это клевета, и кто может это доказать? -- возразил Самуил. -- Теперь понимаете ли вы мой способ защиты, барон Гермелинфельд? Я не преступник, я мститель.
Он умолк. Барон, весь потрясенный, с дрожащими руками, с холодным потом, выступившим на его седой голове, хранил молчание.