-- Моего слова? Какого слова?
Самуил был, видимо, в нерешимости. Только мать, терзаемая мыслью о больном ребенке, могла не обратить внимание на те страстные, беспокойные взгляды, которые холодные и властные глаза его кидали на эту комнату, где и самое ночное время будило мысли о таинственных наслаждениях, долженствовавших происходить в эти часы, и на обаятельную Христину с распущенными волосами, с полуобнаженными плечами, с горевшим от волнения взором, подчеркивавшим красоту женщины материнской страстью.
-- Послушайте, сударыня, -- начал Самуил, и в тоне его голоса звучала бесповоротная решимость. -- До сих пор вы мне не доверяли, издевались, глумились надо мной, одним словом, одерживали верх. Теперь наступила моя очередь. Минуты вашего ребенка сочтены. У меня нет времени подбирать изысканные слова для выражения моих требований. Вы просите у меня, чтобы я спас жизнь вашему ребенку. Хорошо. Я это сделаю. Но взамен вы предоставите в мое распоряжение десять минут вашей собственной жизни.
Христина смотрела на него во все глаза и ничего не понимала.
-- Что вы хотите этим сказать?
-- Я говорю, что предлагаю вам, так сказать, обмен, -- продолжал Самуил. -- От меня зависит -- дать вам самое дорогое для вас на свете существо. Это ваша просьба. От вас же зависит дать мне самое дорогое для меня на свете существо. Это уже моя просьба. И я повторяю, что я вам предоставлю целую жизнь ребенка взамен предоставленных вами мне только десяти минут вашей жизни. Неужели и это еще вам не понятно? Одним словом, вот что: вы любите своего ребенка, а я люблю вас!
Христина поняла. Крик ужаса вырвался из ее груди.
-- Ах! Так вы меня поняли, наконец? -- сказал Самуил. -- Вот и прекрасно!
-- Негодяй! -- вскричала молодая женщина в негодовании. -- В такую минуту и такие слова!
-- Я жду от вас ответа, а не оскорблений, -- проговорил Самуил.