-- Я не знаю, -- сказала сперва Христина каким-то странным голосом. -- Ах, да! Постой. Я помню. Я убежала оттуда. Меня никто не видел. Представь себе, барон Гермелинфельд там. Я упала навзничь. И вдруг у меня начались схватки. Первые родовые схватки. Гретхен, Гретхен! Я сейчас рожу.
-- Неужели! -- вскричала с испугом и с радостью Гретхен. -- Да ведь теперь еще не время! О! В таком случае ваш ребенок, наверное, от господина Эбербаха!
-- Нет, Гретхен, я прекрасно знаю, что ребенок не его. Ах! Если бы я могла ошибиться! Тогда я обманула бы и других. Но нет! Лгать всю жизнь! Нет, лучше умереть! Гретхен, Вильгельм умер... Юлиус едет... я тут же свалилась... и все эти несчастия ускорили... О! Как я страдаю! Умереть!
Она говорила все это бессвязно, как помешанная, хватая за руки не менее взволнованную Гретхен.
-- Что теперь делать? -- говорила Гретхен. -- Ах! Я побегу сейчас за доктором.
И она сделала шаг к двери. Христина бросилась за ней и схватила ее за руку.
-- Куда ты, не уходи! Ведь я убежала сюда не для того, чтобы жить, а для того, чтобы умереть, чтобы скрыться в недрах земли, чтобы броситься куда-нибудь в пропасть. Меня мертвую Юлиус будет любить, уважать и оплакивать. Жизнь! Да на что она мне теперь, эта жизнь? Мне нужно сохранить тайну! Постарайся понять то, о чем я говорю. Я не знаю, что происходит с моим рассудком. Я схожу с ума. Но, ради бога, никому ни слова! Сохрани тайну во что бы то ни стало!
-- Сохранить тайну, во что бы то ни стало! -- повторяла за ней Гретхен, окончательно теряя голову.
Физическая боль, соединенная с нравственными терзаниями, доконала Христину. Она легла на постель Гретхен. Она пролежала так некоторое время, испытывая невероятные боли и терзаемая галлюцинациями, но с одной неотступной мыслью о том, что она должна скрыть от всех свое несчастье и позор. Она впилась зубами в свой платок, чтоб заглушить крик от боли.
Гретхен, рыдая, суетилась около нее, не будучи в состоянии ей помочь, дрожа от страха и отчаяния.