Я уже говорил, что объездчики льежского епископа и феодалов-соседей прощали Жерому Палану практически все его охотничьи грешки.
Но, чувствуя свою безнаказанность, мой дед осмелел настолько, что, увлекаемый собаками, стал себе позволять стрелять дичь не только на краю запрещенных для него угодий, но и посреди владений Его Преосвященства, испытывая при этом удовольствие от того, что одновременно попирал и духовное, и материальное могущество владетельного прелата.
Бесконечно так продолжаться не могло.
Однажды в компании молодых господ и прекрасных дам льежские епископы всегда были галантны! — монсеньер охотился возле Франшимона. Несмотря на прекрасное общество — а может, именно из-за этого! — он пребывал в прескверном настроении.
Основания для этого у него были.
Дело в том, что его собаки дважды потеряли добычу: сначала — оленя, а затем косулю.
Прелат, пообещавший своей компании захватывающее зрелище погони, был разъярен.
Он уже развернул свою лошадь в сторону замка, как вдруг великолепный олень-семилетка перебежал дорогу приунывшим охотникам.
— Монсеньер! — крикнула одна из дам, похлопывая по шее испуганную зверем лошадь. — Похоже, это тот, кого мы гнали!
— Клянусь святым Губертом, сударыня! — ответил епископ. — Вы не только отличная наездница, поскольку другая на вашем месте уже выпала бы из седла, но и великолепная охотница!.. Шампань, посмотрите-ка, не наш ли это олень, в самом деле!