И он пошел навстречу товарищу, которого еще не знал, но вдруг вскричал с удивлением:
-- Ришон! Ришон -- комендант Вера!
-- Да, я сам, любезный барон, -- отвечал Ришон, сохраняя свой обычный важный вид.
-- Тем лучше! Тысячу раз тем лучше! -- сказал Каноль, дружески пожимая ему руку. -- Милостивые государи, -- прибавил он, обращаясь к гостям, -- вы не знаете моего друга, но я знаю его и громко говорю, что нельзя было поручить важной должности более честному человеку.
Ришон осмотрелся важно, как орел, который прислушивается, и, видя во всех взглядах только удивление и благосклонность, сказал Канолю:
-- Любезный барон, вы беретесь отвечать за меня, так потрудитесь познакомить меня с этими господами, которых я не имею чести знать.
И Ришон указал глазами на трех или четырех гостей, которых он видел в первый раз.
Тут пошел обмен тонких учтивостей, которые придавали столько благородства и дружества всем сношениям в то время. Через четверть часа Ришон стал другом всех молодых офицеров и мог уже попросить у каждого и его шпагу, и его кошелек. Ручательством за него служили его известная храбрость, его безукоризненная репутация и благородство, выражавшееся в его глазах.
-- Черт возьми! -- сказал комендант Брона. -- Надобно признаться, что кардинал Мазарини знаток в военных людях и с некоторого времени мастерски устраивает дела. Он чует войну и хорошо выбирает комендантов: Каноль здесь, Ришон в Вере!
-- А будут ли драться? -- спросил Ришон небрежно.