При этих словах самое естественное удивление выразилось на лице Ковиньяка. Он осмотрелся, как бы отыскивая человека, к которому могут относиться эти странные слова, но убедившись, что обвинение падает решительно на него, он опустил руки по швам с непритворным отчаянием.
-- Моя рота предала Вер? -- повторил он. -- И вы упрекаете меня этим?
-- Да, я. Представляйтесь, что вы этого не знаете, притворяйтесь удивленным. Да, вы, кажется, хороший актер, но меня не обманут ни ваши слова, ни ваши гримасы, как бы они превосходно ни согласовались.
-- Я вовсе не притворяюсь, -- отвечал Ковиньяк, -- как могу я знать, что происходит в Вере, когда я там во всю жизнь ни разу не был?
-- Неправда! Неправда!
-- Мне нечего отвечать на подобные обвинения. Вижу только, что вы изволите гневаться на меня... Припишите откровенности моего характера то, что я защищаюсь так свободно. Я думал, напротив того, что могу пожаловаться на вас.
-- На меня! -- вскричала принцесса Конде, удивленная такою дерзостью.
-- Разумеется, ваше высочество, -- отвечал Ковиньяк, не смущаясь. -- Основываясь на вашем честном слове и на слове господина Лене, который теперь здесь, я собрал роту храбрых людей, и обещания мои им тем священнее, что все они были основаны тоже на моем честном слове. Потом я пришел просить у вашей светлости обещанных денег... самую безделицу... тридцать или сорок тысяч ливров... Да и деньги-то следовали не мне, а храбрым воинам, которых я доставил партии господ принцев. И что же? Ваше высочество отказали мне... Да, отказали!.. Ссылаюсь на господина Лене.
-- Правда, -- сказал Лене, -- когда господин Ковиньяк приходил, у нас не было денег.
-- А разве вы не могли подождать? Разве верность ваша и ваших людей рассчитана была по часам?