-- Хорошо. Теперь, -- сказала принцесса, обращаясь к Ковиньяку, -- подпишите допрос.
-- Подписал бы с величайшим удовольствием, -- отвечал Ковиньяк, -- и мне было бы чрезвычайно приятно сделать угодное вашему высочеству, но в борьбе, которую я должен был выдержать сегодня утром против бордосской черни и от которой вы так великодушно изволили избавить меня с помощью ваших мушкетеров, мне повредили правую руку... А я никак и никогда не мог писать левою рукою.
-- Запишите, что обвиняемый отказывается подписать, -- сказала принцесса докладчику.
-- Нет, не отказывается, а не может подписать, -- сказал докладчику Ковиньяк, -- напишите: не может. Боже меня избави отказать в чем-нибудь вашему высочеству, и особенно если дело возможное.
Ковиньяк, низко поклонившись, вышел с двумя своими провожатыми.
-- Я думаю, что вы правы, господин Лене, -- сказал герцог де Ларошфуко. -- Мы кругом виноваты, что не умели привязать к себе этого человека.
Лене был так занят, что не отвечал. На этот раз обыкновенная его догадливость обманула его. Он надеялся, что весь гнев суда падет на одного Ковиньяка. Но Ковиньяк своими неизменными увертками не рассердил судей, а скорее позабавил их. Только допрос его уничтожил весь эффект, произведенный Канолем; благородство, откровенность, доблесть первого пленника исчезли перед хитростью второго. Ковиньяк совершенно уничтожил Каноля.
Когда пошло на голоса, судьи единогласно приговорили арестантов к смертной казни.
Принцесса встала и торжественно произнесла приговор.
Потом каждый по очереди подписал протокол. Прежде всех подписал герцог Энгиенский, несчастный ребенок, не знавший, что подписывает, не знавший, что первая его подпись стоит жизни человеку. За ним подписались принцесса, герцоги, придворные дамы, потом офицеры и наконец присяжные. Таким образом, все приняли участие в мщении. За это мщение надобно будет наказывать всех -- дворянство и городских обывателей, армию и парламент, а ведь всем известно, что когда надобно наказывать всех, так никого не наказывают.