-- Так решено, что он умрет?
-- Такою же смертью, как Ришон. Это мщение полное. Но мы толкуем, а он, вероятно, с трепетом ожидает вашего ответа.
-- Так ступайте за ним, милостивый государь, и будьте уверены, что я вам очень благодарен и за себя, и за него.
Офицер вышел и отворил дверь соседней комнаты.
К Канолю явился Ковиньяк, несколько бледный, но все еще развязный и гордый.
Тут офицер в последний раз поклонился Канолю, с состраданием взглянул на Ковиньяка и, выходя, увел с собою своих солдат, которых тяжелые шаги долго раздавались под сводами.
Скоро тюремщик начал обход. Слышно было, как ключи его стучали в коридоре.
Ковиньяк не казался убитым, потому что в этом человеке была удивительная вера в самого себя, неистощимая надежда на будущее. Однако же под его наружное спокойствие и под его маску, почти веселую, забралось страшное горе и грызло ему сердце. Эта скептическая душа, всегда во всем сомневавшаяся, наконец начинала сомневаться в самом сомнении...
Со смерти Ришона Ковиньяк не ел, не пил.
Привыкнув смеяться над чужим горем, потому что свое он встречал весело, наш философ не смел, однако же, шутить с событием, которое влекло за собою такие страшные результаты. Во всех таинственных обстоятельствах, которые заставляли его платить за смерть Ришона, он видел перст Провидения и начинал верить, что дурные поступки всегда наказываются.