-- Прости! Прости! -- вскричал Каноль, целуя виконтессу. -- Еще раз прости!
-- Черт возьми! -- сказал офицер. -- Хорошо, что я все знаю, а то эта сцена тронула бы меня.
Офицер проводил Клару до дверей и воротился.
-- Теперь, -- сказал он Канолю, который от волнения опустился в кресло, -- мало быть счастливым, надо еще быть сострадательным. Ваш сосед, ваш несчастный товарищ, который должен умереть, сидит один: никто не покровительствует ему, никто его не утешает. Он хочет видеть вас. Я решился исполнить его просьбу, но надобно, чтобы и вы согласились на нее.
-- Очень рад, очень рад! -- отвечал Каноль. -- Бедняжка! Я жду его, готов принять его с распростертыми объятиями. Я вовсе не знаю его, но все равно.
-- Однако же он, кажется, знает вас.
-- Он знает свою участь?
-- Кажется, нет. Вы понимаете, не надо и говорить ему.
-- О, будьте спокойны...
-- Так слушайте же: скоро пробьет одиннадцать часов, и я вернусь на гауптвахту. С одиннадцати часов одни тюремщики начальствуют здесь и распоряжаются, как полные хозяева. Я предупредил вашего сторожа, он знает, что вас посетит ваш товарищ. Он придет за ним, когда надобно будет отвести его в тюрьму. Если арестант ничего не знает, не говорите ему ничего, если же он знает, то скажите ему, что мы, солдаты, от души жалеем о нем. Умереть-то ничего не значит, но быть повешенным все равно, что умереть два раза.