На границах с Нидерландами два корпуса приносили более вреда соотечественникам, нежели испанцам: один, под командой маршала д'Омона, был на стороне короля, другой, предводительствуемый Со-Таванном, -- на стороне принца Конде; первый сделал несколько переходов без особых результатов, второй оставался на месте и грозил нейтралитетом. Маршал ла Ферте-Сенектер находился в Лотарингии с другим корпусом и, не имея такого подозрительного союзника как Со-Таванн, действовал увереннее и взял Миркур, Водврож и Шатте. Конечно, успехи эти были незначительны, но они не грозили государству.
Франко-итальянская армия также занимала почетную выжидательную позицию. Испанский король был в это время занят Каталонией, поэтому губернатор Милана маркиз де Карасен довольствовался лишь угрозами Пьемонту, не присоединяя к угрозам действий.
Испанская армия была поручена графу Маршену, который был выпущен из тюрьмы в одно время с принцами и сделан не только командующим, но и вице-королем. Подобные превращения тогда особенно не удивляли и случались нередко. Маршен немедленно отправился в Каталонию и заперся в Барселоне, осаждаемой с суши маркизом Мортаром, а с моря доном Хуаном Австрийским.
В южной Франции стояли по разным местам корпуса, служившие маршалу ла Мейльере и герцогу д'Эпернону в последней кампании; люди не остыли здесь еще от междоусобицы и были не прочь развязать ее снова в надежде получить еще кое-какие выгоды.
Наконец, надо сказать, что настоящего флота у Франции тогда не было и в этом отношении Испания, Англия и Голландия имели определенное преимущество.
Оставим на время военные дела в стороне и обратимся к действующим лицам.
Герцог Гастон Орлеанский, пребывая в обычной своей бездеятельности, продолжал играть роль недовольного. Чем более он старел, тем очевиднее становилось его бессилие, которое всегда препятствовало ему в достижении целей. Он был почти в ссоре с коадъютором, не помирившись вполне с принцем Конде, и не доверял парламенту, который, в свою очередь, не имел причин ему доверять; Гастон придумывал всякие ходы ради брака принцессы де Монпансье с королем, но когда наступала минута решений, отступал, отрекался от своих обещаний, словно боялся этого союза. Пожалуй, единственное, в чем он был откровенен теперь, так это в ненависти к Мазарини.
Принц Конде уехал, как мы уже говорили, ночью накануне обнародования декларации о совершеннолетии короля Луи XIV. Из Парижа принц отправился прямо в Три, где находился герцог Лонгвиль, надеясь снова увлечь его.
Но почтенный старик отказался от чести, предлагаемой шурином. Далее принц поехал в Эссон с намерением взять с собой герцогов Ларошфуко и Немурского; один день он ожидал в Ожервиль-ла-Ривьере письма от герцога Орлеанского, но не дождался; далее приехал в Бурж, где встретился с советником парламента, который предложил ему подождать пока не соберется общий совет государственных чинов. Принц всего более на свете не любил спокойного ожидания и с презрением отверг предложение советника, добрался до Монтрона и, оставив здесь принца Конти и герцога Немурского, продолжил свой путь вместе со своим советником Лене в Бордо.
Если Бордо взбунтовался по призыву принцессы Конде и герцога Энгиенского, то принца Конде, как первого зачинщика бунтов и героя-победителя, город встретил восторженно. Бордо стал центром мятежа. Приехали принцесса Конде с сыном, а вслед за ними и герцогиня Лонгвиль, которая поначалу укрылась в монастыре. Губернатор Буржа граф Фуко дю Дуаньон, имевший в своем распоряжении весь берег от Ла-Рошели до Ройона, объявил себя на стороне принца; старый маршал де ла Форс и его друзья из Гиени прибыли предложить принцу свои услуги; герцог Ришелье привел в Бордо рекрутов из Сентонжа и Ониса; принц Тарентский, занимавший Тейебур-на-Шаранте, прислал сказать, что готов к услугам принца. Наконец, ожидали прибытия графа Маршена, обещавшего оставить свое вице-королевство и присоединиться со своими, готовыми взбунтоваться по первому слову полками. Кроме того, советник Лене поехал в Мадрид для переговоров с испанским двором.