Король въехал в Париж, сопровождаемый радостными восклицаниями. В его свите находился один из наших старых знакомых -- сам Анри де Гиз, реймсский архиепископ, победитель Колиньи, завоеватель Неаполя и пленник испанцев. Недели две тому назад он прибыл во Францию и по ходатайству принца Конде был принят при дворе.
На другой день король объявил милость герцогам де Бофору, Ларошфуко, де Рогану, десяти советникам парламента, президенту государственного контроля Перо и всем состоящим на службе при доме Конде.
Во время второй войны с королем, кроме нами рассказанного, произошли и другие события: эрцгерцог отнял у Франции Гравелин и Дюнкерк; Кромвель без объявления о военных действиях захватил семь или восемь французских кораблей; французы потеряли Барселону -- ключ к Испании, и Казале -- ключ к Италии; Шампань и Пикардия были разорены приходившими на помощь принцам лотарингскими и испанскими войсками; Берри, Ниверне, Сонтонж, Пуату, Перигор, Лимузен, Анжу, Турень, Орлеан и Бос остались опустошенными междоусобицей; наконец, на Новом мосту перед статуей Анри IV развевались испанские знамена, а желтые шарфы лотарингцев носили в Париже так же открыто, как голубые -- дома Орлеанского и светло-желтые -- дома Конде.
Как ни казались на первый взгляд дела запутанными, через несколько дней политический горизонт несколько прояснился. Король и королева въехали в Париж при радостных криках, доказывавших, что королевская власть осталась единственным; учреждением, вокруг которого неизменно соединялся народ. Коадъютор, державшийся все это время в стороне, был в числе первых, явившихся поздравить короля с возвращением. Герцог Орлеанский, несмотря на все заверения в верности, удалился с согласия двора в Блуа. Принцесса де Монпансье, довольно долго блуждавшая по разным направлениям, водворилась, наконец, в Сен-Фаржо. Герцог де Бофор, герцогини де Монбазон и де Шатийон выехали из Парижа. Герцог Ларошфуко, тяжело раненный, был отвезен в Банье, где почти вылечился и от любви к междоусобицам и от любви к герцогине де Лонгвиль. Принцесса Конде, принц Конти и герцогиня Лонгвиль жили в Бордо, но уже не в качестве владетелей города, а как гости. Наконец, герцог де Роган, которого считали одним из самых верных приверженцев принцев, устроил свои дела столь хорошо, что король и королева спустя восемь дней после своего прибытия в Париж стали восприемниками его сына при обряде крещения.
Итак, оставался только один неприятель -- принц Конде, но удаленный от общества он потерял по крайней мере три четверти силы. Поэтому король в заседании парламента 13 ноября велел всенародно объявить, что принцы Конде и Конти, герцогиня Лонгвиль, герцог Ларошфуко, принц Тарентский и все их приверженцы упрямо пренебрегли предложенной им милостью и, став таким образом недостойными прощения, подлежат наказанию, заслуживаемому оскорбителями величества, возмутителями общественного спокойствия и врагами отечества. Парламент беспрекословно признал декларацию, и король, видя эту покорность, сожалел, надо думать, что не прибавил статьи о возвращении Мазарини; тем не менее двор видел, что возвращение кардинала не встретит особенных затруднений, почему королева отправила к нему аббата Фуке с поручением сообщить, что в Париже все спокойно и Мазарини может вернуться, когда ему это будет угодно.
Мазарини знал уже обо всем из частного письма королевы, но долго рассуждал с аббатом о мире в своем убежище и беспокойствах в Пале Рояле. Аббат Фуке из усердия ли, из сомнений ли в искренности сопротивления так настоятельно упрашивал кардинала, что тот начал колебаться. Они прогуливались в лесу, и кардинал предложил:
-- Знаете ли, г-н аббат, посмотрим, что посоветует нам судьба в столь важном деле. Я решил последовать ее внушению.
-- А каким образом вы, ваше преосвященство, с ней посоветуетесь? -- поинтересовался аббат.
-- Нет ничего легче, -- сказал кардинал, -- видите вы это дерево? -- И он указал на сосну, которая росла в шагах десяти от них.
-- Конечно, вижу, однако? -- спросил аббат.