Старость Луи XIV. -- Его печаль. -- Разделение двора на две партии. -- Клевета на герцога Орлеанского. -- Причины и следствия этой клеветы. -- Поступки короля в этих обстоятельствах. -- Предпочтение, оказываемое усыновленным принцам. -- Протесты. -- Герцог Мэнский осыпан милостями. -- Духовное завещание, исторгнутое у Луи XIV. -- Мнимый посланник. -- Затмение солнца. -- Смотр гвардейским полкам. -- Болезнь Луи XIV. -- Конференция короля с герцогом Орлеанским. -- Предсмертные советы Луи XIV. -- Последние его минуты. -- Его кончина. -- Заключение.
Действительно, Луи XIV был уже стар. Хотя по временам он и поднимал еще гордо и надменно свою голову, для которой корона стала не только украшением, но и бременем, однако чувствовал, что прожитые годы одолевают. Став печальным и угрюмым, став, по словам де Ментенон, самым неутешимым во всей Франции человеком, он развалил свой этикет и принял привычки ленивого старца. Король вставал поздно, кушал и принимал в постели, а поднявшись сидел целыми часами, погрузившись в свои большие кресла с бархатными подушками. Тщетно Марешаль повторял, что недостаток движения, наводя скуку и сонливость, ускоряет близость критической минуты, тщетно Марешаль показывал королю фиолетовые опухоли на его ногах -- сознавая справедливость этих замечаний, Луи XIV не имел сил сопротивляться своей дряхлости и единственным движением, на которое он соглашался, были поездки в маленькой ручной коляске по великолепным версальским садам, ставшим такими же печальными, как и их хозяин. Черты лица короля обнаруживали страдания, которые он молча -- слишком гордый, чтобы жаловаться -- испытывал в холодном величии последних дней.
Смерть герцога Беррийского Луи XIV перенес с твердостью короля -- его родительское сердце в последние три года столько раз обливалось кровью, что, наконец, ожесточилось. Он окропил святой водой посиневшее тело внука и не позволил вскрывать его, опасаясь, как бы не открылись следы яда, истребившего его семейство. Потом, чтобы вид крепа, черных одежд и вообще всех погребальных церемоний не опечалил слишком последние его дни, король отменил траур в Версале.
Двор разделился в это время на две партии. Одну составили принцы крови -- герцоги Орлеанский, Конде, Конти -- молодые люди благородного, древнего поколения, гордившиеся тем, что на фронтонах их дворцов, дверцах их карет красовались гербы, не омраченные ни одним незаконным рождением; герцоги и пэры были заодно с ними, поскольку ненависть и выгоды у них не различались. В другую партию сошлись принцы усыновленные -- герцог Мэнский, граф Тулузский и другие побочные потомки Луи XIV; эта партия имела на своей стороне равносильную всему пэрству м-м де Ментенон, которая не теряла надежды стать признанной королевой Франции и Наварры. Первая партия имела на своей стороне право, вторая -- интригу. Первым ударом, нанесенным партией незаконнорожденных принцев, стали обвинения герцога Орлеанского в отравлении ядом семейства Луи XIV. Главной целью клеветы было лишение этого герцога регентства, принадлежавшего ему по праву, и предоставление регентства герцогу Мэнскому. Отец де Телье, знавший ненависть герцога Орлеанского к ордену иезуитов, выступил на стороне побочных потомков короля, и в то время как на улицах прямо обвиняли кое-кого в отравлениях, он тайно обвинял герцога Орлеанского в исповедальне короля, повторяя беспрестанно, что чем более умрет принцев, тем этот герцог будет более вероятным наследником короля. Ле Телье твердил королю, что его племянник занимается с химиком Гумбертом не ради удовольствия или приобретения знаний, но ради преступного честолюбия, и заставлял своего духовного сына вслушиваться в крики подкупленных людей, которые при виде герцога Орлеанского вопили: "Вот убийца! Вот отравитель!"
Наконец, герцог Орлеанский отправился прямо к королю и просил или заставить замолчать клеветников, или, отправив его в Бастилию, рассмотреть дело судебным порядком. Однако король встретил герцога таинственным и мрачным молчанием, и когда тот повторил свои предложения, король уронил:
-- Я не хочу гласности и запрещаю вам что-либо делать.
-- Но если я отправлюсь в Бастилию, -- продолжал герцог, -- неужели вы не окажете мне милости, предав меня суду?
-- Если вы отправитесь в Бастилию, -- мрачно ответил король, -- то я вас там и оставлю.
-- Но, ваше величество, -- настаивал герцог, -- прикажите, по крайней мере, арестовать Гумберта!
Король пожал плечами и вышел, не дав герцогу никакого ответа.