-- Ничего? -- спросил я, горько усмехнувшись.
-- Только то, что обстоятельства вынуждали меня сделать.
Не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь в жизни испытывать то, что я испытал, увидев Маргариту.
В последний раз, когда она была у меня, она сидела на том же самом месте, где она сидела теперь, только за это время она стала любовницей другого, другие, не мои поцелуи касались ее губ, которых невольно жаждали мои губы, и все-таки я чувствовал, что люблю эту женщину так же, а может быть, и сильнее, чем раньше.
Мне было трудно начать разговор. Маргарита поняла это, без сомнения, и сказала:
-- Я пришла вас побеспокоить, Арман. У меня к вам две просьбы: простите меня за то, что я вчера наговорила мадемуазель Олимпии, и пощадите меня в будущем. Сознательно или бессознательно, с тех пор, как вы вернулись, вы все время так меня обижаете, что теперь я была бы не в силах вынести и четверти тех волнений, которые я вынесла до сегодняшнего утра. Вы сжалитесь надо мной, не правда ли, и поймете, что для благородного человека существуют более почетные задачи, чем месть такой больной и несчастной женщине, как я. Возьмите мою руку: у меня жар, и я встала с постели только затем, чтобы просить у вас не вашей дружбы, а вашего равнодушия.
Я взял руку Маргариты. Действительно, она была горячая, а бедная женщина дрожала под своим пальто.
Я подкатил к печке кресло, в котором она сидела.
-- Неужели вы думаете, что я не страдал, -- сказал я, -- в ту ночь, когда, прождав вас напрасно в деревне, отправился в Париж искать вас и нашел только письмо, которое чуть не свело меня с ума? Как вы могли меня обмануть, Маргарита? Ведь я вас так любил!
-- Не будем говорить об этом, Арман, я не за тем пришла. Мне только не хочется видеть в вас врага, вот и все, и хотелось еще раз пожать вам руку. У вас есть любовница, молодая, красивая, которую вы любите, говорят. Будьте с ней счастливы и забудьте меня.