Словно во сне, увидал я шедшего навстречу знакомого поставщика и машинально ответил на его поклон. Собака моя, видя, что я бегу как угорелый, весело бежала рядом...
"Кто же это? Кто? -- стучало у меня в голове, и имена всех "друзей" попеременно проносились в памяти. Перед домом своим я остановился: мне нечем было дышать... Разъяснение в нескольких шагах... Я погладил собаку, стараясь прийти немного в себя, и взглянул на занавески "ее" комнаты... Одна из них заметно колебалась: Иза ждала моего возвращения. Вероятно, горничная передала ей мои слова. Должно быть, первое впечатление обмануло ее: она вышла мне навстречу в переднюю, но, взглянув мне в лицо, поняла все.
Слегка побледнев, она все-таки спросила:
-- Что с тобой?
-- Имя этого человека? -- едва выговорил я и показал ее письмо.
-- Успокойся, я все объясню тебе. Ты увидишь, что я вовсе не так виновата, как может показаться!
Сомнения не оставалось! Иза сознавалась, что письмо было написано ею и предназначалось мужчине. Вообразите, что до этой минуты я все еще на что-то надеялся! Я отдал бы жизнь, чтобы Иза гневно крикнула, сказала бы, что это гнусная клевета! Увы! Она пошла прямо на объяснения... Значит, все погибло.
Какую месть придумаю я для них обоих?
Ревность -- к стыду сказать -- чувство чисто физическое. Мы простим любимой женщине платоническое обожание постороннего человека, даже мысли и желания -- только бы не было фактической измены. Вот почему женщины всегда с первого слова отвергают "факт"; они знают, что все остальное мы можем простить -- но "факта" не простим. Если бы, несмотря на подавляющие улики, Иза могла уверить меня, что не принадлежала (о подлость) тому, чьи "обожаемые губки" целовала в письме, я простил бы ей... и, почем знать? обвинил бы отчасти самого себя!
Иза поняла это: она приготовилась лгать и отвергать "факт".