-- Так у тебя ничего не осталось в сердце? -- продолжал Густав. -- Ты забываешь любовь и дружбу! Это нехорошо! Это неблагодарно!
-- Ты разве вспоминаешь о Нишетте, а ведь любил ее? Нет, не вспоминаешь.
-- Да ведь ты обязан Дево жизнью: из признательности к нему, если не из любви к Елене, ты должен помнить о счастье его дочери. Ты не отвечаешь?
-- Что ж тебе отвечать?
-- Как что? Отчего неблагодарен?
-- Густав, я об этом думал и почти пришел к тому заключению, что мне не за что благодарить Дево.
-- Он тебе жизнь спас...
-- Я тебе говорю, иногда бывают минуты, мне кажется, лучше бы умер я два года тому назад; только мать не хотелось бы огорчить, а лучше! Умер бы я, сожалея о жизни, с верою в чистую любовь, с убеждением, что есть на земле счастье... А теперь -- сознаться тебе, Густав? -- кажется мне, что я вовсе не создан к семейной жизни; чувствую, что и Елена несчастна; да что ж делать? Я переродиться не могу. Может быть, я и любил-то ее только потому, что мне и двух лет жить не оставалось... Я недавно прочел письмо, что писал к ней, узнав о ее согласии: смешно показалось, совсем смешно!
В два года я растратил весь определенный человеку капитал счастья; теперь, когда мне еще, может быть, долго предстоит жить, -- я в положении разорившегося мота, которому грозят кредиторы. Часто мне бывает до того тяжело, до того скучно, что я готов идти Бог знает куда, только чтоб не сидеть дома.
Елена меня любит, -- я знаю -- она еще хороша, преданна, ей я обязан жизнью, умри я -- завтра же умрет и она... я ее уважаю как святую женщину, благословляю как мать, но... Что ж делать, Густав, -- говорю правду: я ее не люблю и не любил, кажется, никогда.